Главная / Статьи / В.А. Шомпулев. Быль. (Роман)

В.А. Шомпулев. Быль. (Роман)

 

Предлагаемый читателям текст неоконченного романа «Быль» принадлежит перу нашего замечательного земляка саратовского дворянина и общественного деятеля Виктора Антоновича Шомпулева (1830 ‑ 1913). В конце XIX – начале XX вв. его увлекательные «Записки старого помещика» сразу же обратили на себя внимание несомненным литературным дарованием автора, особым провинциальным колоритом, захватывающими сюжетами, своеобразным обаянием семейных преданий и романтических тайн прошлого. В последующие годы разбросанные по разным номерам «Русской старины», «Гражданина» и «Разведчика» мемуарные очерки В. А. Шомпулева почти не привлекали внимания исследователей и оставались недоступны основной массе читателей. В настоящее время авторы данной публикации подготовили к печати сводное комментированное издание всех выявленных очерков и публицистических статей В. А. Шомпулева.

Помимо опубликованных рассказов мемуариста, в процессе работы над изданием в фонде Саратовской учёной архивной комиссии Государственного архива Саратовской области была найдена и атрибутирована никогда не публиковавшаяся рукопись В. А. Шомпулева озаглавленная «Мой роман «БЫЛЬ»». Замысел произведения, сочетавшего в себе воспоминания и беллетризованную автобиографию, по‑видимому, родился у автора в 90‑х гг. XIX в. Публикуя мемуарные очерки, он не отказывался от первоначального намерения изложить памятные события своей жизни в виде художественного произведения, однако осуществить задуманное так и не сумел.

Вероятно, незадолго до кончины В. А. Шомпулев передал начатый им роман своей гражданской супруге Александре Петровне Рентшке. На титульном листе тетради осталась характерная надпись: «Шурочка, оставь это у себя». В 1918 г. она передала текст племяннице мемуариста, члену Саратовской учёной архивной комиссии Елизавете Алексеевна Ивановой, от которой, вместе с другими документами семьи Ивановых, он попал в архив. В опись тетрадь была внесена как рукопись неизвестного автора. Спустя столетие после своего создания неоконченный роман В. А. Шомпулева «Быль» пришёл к читателю.

В романе автор вывел себя в третьем лице под фамилией Зарежского. Под изменёнными именами фигурируют и другие персонажи произведения. Для удобства восприятия текст приведён в соответствие с современными правилами русского языка, снабжён необходимыми примечаниями, раскрывающими истинные фамилии героев повествования и обозначающими исторический контекст далёкой эпохи. Авторы публикации выражают скромную надежду, что роман В. А. Шомпулева вызовет интерес как со стороны специалистов по истории русской провинции, так и массового читателя. 

 

I.

 

В марте 1852 года к заставе одного из приволжских городов подъезжало две перекладных тройки. На одной из них сидел загорелый молодой офицер, видимо утомлённый после продолжительной поездки; другая же тройка ехала с его вещами и крепостным лакеем. Дежурный при заставе, осматривая подорожную офицера, громко закричал отмечавшему в книге проезжающих:

‑ Поручик Владимир Александрович Зарежский.

После чего шлагбаум был поднят, и тройка двинулась по не мощённым ещё в то время улицам этого губернского города. Зарежский рассеяно смотрел на знакомые ему дома, не замечая даже перемен, происшедших за пять лет его отсутствия, и лишь только подъезжая к главной городской площади[1], на углу которой и доселе существует старинный дворянский дом[2], стал пристально всматриваться в его окна. Это было его родовое гнездо, где жила вдовая мать Зарежского с семьёй замужней дочери. Они не ожидали так скоро его увидеть, зная, что он тяжело был ранен на Кавказе и не рассчитывал вернуться домой прежде, чем совершенно оправится от болезни. Зарежский боялся, чтобы радость свидания с ним не повлияла дурно на здоровье матери, которая его безгранично любила и была некоторое время поражена параличом после известия о тяжёлой ране сына. В нерешительности Владимир Александрович не знал что делать, но, пока он раздумывал, тройка тихо въезжала уже в ворота, и дворовая челядь, узнав своего молодого барина, бросилась ему помогать сойти с высокой почтовой телеги, а из дома раздавались громкие возгласы, и Александра Степановна, выбежав на встречу сына, в обмороке упала ему на руки. Сестры и её мужа в это время не было дома, и они вернулись уже тогда, когда Александра Степановна[3], оправившись от обморока, любовалась могучей наружностью своего сына. И действительно, её Володя, уехавший на Кавказ красивым безусым юношей, вернулся теперь совершенно возмужалым. Это был молодой человек, шатен, высокого роста и сильного сложения, красивое открытое лицо которого было крайне симпатично, а военный сюртук с Георгием в петлице[4] придавал ему ещё больше интереса.

Для Владимира Александровича на другой же день был приготовлен особый каменный двухэтажный флигель на дворе, где он и поместился до переезда в деревню.

Зарежские принадлежали к старой дворянской фамилии и имели большие поместья, и потому их знали не только горожане, но и вообще в губернии. Почему приезд выгодного жениха оживил надежды маменек, которые по этому случаю удвоили свои посещения дома Зарежских, но Владимир Александрович, ограничившись только необходимыми визитами, переехал ранней весной в ближайшее к городу поместье.

Деревня Отрада[5], пожалованная предкам Зарежского, славилась красотой своего местоположения. Громадный дом с несколькими флигелями для гостей, расположенный на возвышенной местности, находился в тенистом парке с широкими аллеями из тополей, соединявшими эту усадьбу, с другим в двух верстах от неё, поместьем Зарежских, где были водяная мельница, большой скотный и псарный двор и разные мастерские[6]. Глубокая река[7], извилисто протекавшая вдоль парка, отделяла усадьбу от заливных лугов, известных в окрестностях ружейной охотой, а за лугами тянулся ряд лесистых гор с ущельями, из которых местами быстро текли родники. Различные мостики и киоски, разбросанные в разных местах парка, служили причудливой затеей предков[8] Зарежского, и Александра Степановна заботливо поддерживала их для своего единственного сына.

По приезду в деревню Зарежский был встречен крестьянами обеих вотчин хлебом‑солью и земными поклонами, как это делалось в старое крепостное время, а им, в свою очередь, были розданы подарки и приготовленное угощение брагой и разными яствами. Освобождённые в тот день от барщины крестьяне по‑своему веселились, распевая собственного сочинения песни, а молодые девушки водили хороводы.

Приезд молодого помещика во многом изменил прежние порядки между крестьянами. Дворовым людям, которых насчитывалось около 80‑ти человек обоего пола, всем было назначено небольшое жалование, а управляющему и бурмистрам было запрещено впредь отдавать крестьянских девок замуж без их согласия. В тех же случаях, когда крестьяне не могли сосвататься в своих вотчинах, им разрешалось приискивать невест в деревнях других помещиков, и для них жёны покупались. Александре Степановне хотя и казались странными эти новые порядки, но она не мешала сыну в его распоряжениях, высказывая соседям, что для неё теперь настал отдых от помещичьих забот; после чего она даже передала сыну и третью большую вотчину в отдалённом уезде[9] той же губернии.

Это первое лето после отставки Зарежский преимущественно посвятил хозяйственным заботам, объезжая вотчины и довольствуясь только любимым развлечением – ружейной охотой. Зиму же он провёл в Петербурге в хлопотах по получению большого наследства в Нижегородской губернии после умершей прабабки. В столице у него были высокопоставленные родственники, из числа которых Соловой[10], близко стоящий к князю Петру[11], значительно помог ему в этом крайне запутанном деле. У Солового на родственном обеде он встретил сестру его фон Джексон[12], которую перед отъездом на Кавказ Зарежский знал ещё смолянкой, и за эти годы она успела быть замужем за командиром одного из гвардейских полков и уже овдоветь. Ольга Петровна была очень симпатичная женщина, фрейлина двора, светская и кокетливая, вращавшаяся в высшем обществе, она сразу произвела впечатление на Зарежского. Они скоро сделались друзьями, посещали вместе оперу, маскарады, концерты и пр. Зима подходила к концу, и Зарежский чувствовал что то странное, расставаясь со столицей, хотя и не сознавал, что именно. Прощаясь с семейством Солового, он разговорился об открывающемся в его губернии женском институте и шутя советовал устроить там Ольгу Петровну начальницей, заметив что князь Пётр, вероятно, в этом охотно поможет. Но Соловой смеясь, сказал, что сестра слишком молода, и получить назначение начальницей института в 28 лет очень трудно, даже имея шифр[13] и придворное звание. Этот шутливый разговор, однако, произвёл впечатление на Ольгу Петровну, и, прощаясь с Зарежским, она, улыбаясь, сказала:

‑ А может быть и до свидания!

Железная дорога в то время шла только до Москвы, и приволжскому жителю приходилось около 10 дней ехать на почтовых. После чего Владимир Александрович, не заглядывая в город, проехал в Отраду, где уже находилась Александра Степановна. Этой весной у них появились новые соседи, семейство Готовцевых. Живя постоянно зиму в Москве, а лето в подмосковной деревне после смерти самого Готовцева[14], они продали подмосковное имение и переехали в С… губернию. Отец Татьяны Васильевны[15] был известный купец ‑ старообрядец, золотопромышленник[16], который, выдав свою дочь замуж за гусарского ротмистра М. А. Готовцева, купил в приданное в разных губерниях около 4000 душ крестьян, а после своей смерти оставил не один миллион денег. Старший из сыновей Готовцевой, Владимир[17], в это время был офицером гвардейской кавалерии и женатый на графине Головкиной[18], второй, Ардалион[19], ещё учился в кадетском корпусе, а третий Митрофан[20], совсем ещё маленький. Кроме сыновей, у Готовцевой были ещё две дочери: Елизавета[21] и Мария[22]. Все они в это время собрались в селе Дьяковка[23], в семи верстах от Отрады. Старший Готовцев вскоре приехал к Зарежским, вызвав, таким образом, визит Владимира Александровича, который, познакомившись с хозяйкой дома и её старшей дочерью, говорил потом матери, что он не знал, с каким из них был любезнее, так как сорокалетняя вдовушка была крайне пикантной и интересной. С Владимиром Готовцевым он вскоре сошёлся и, бывая у них нередко, увидел, наконец, и младшую сестру, которая по наружному виду хотя и казалась взрослой, но в душе была совершенный ребёнок.

Среднего роста, изящная блондинка, с маленькими ручками и ножками, Мари обладала очень красивыми глазами – серыми с поволокой. Имея живой характер, она в тоже время избегала общества. Это лето многие из соседей, бывая у них, совсем её не видели, разве только издали, когда она промелькнёт где‑нибудь в цветниках, или убегающей с книгой из сада при появлении посторонних, что нередко случалось видеть и Зарежскому.

Однажды он как‑то застал её на качелях, высоко летающей в воздухе, и когда Владимир Александрович стал к ней подходить, то Мари, желая придержать своё платье, которое раздувало ветром, опустила руки и, не удержавшись, полетела с большой высоты. Одним прыжком Зарежский успел подхватить её на воздухе, но после падения Мари ему на грудь, у него пошла кровь горлом.

Испуганная девушка, видя побледневшего Зарежского, бросилась в дом, произвела суматоху и, забыв свою нелюдимость, первая прибежала к нему с водой и спиртом.

Этот случай сблизил соседей, так как Татьяна Васильевна поспешила с дочерьми сделать визит Александре Степановне, и затем, навещая заболевшего Закревского, Готовцевы стали бывать довольно часто в Отраде. По мере его выздоровления нелюдимость Мари снова возвращалась, и в то же время, когда сестра с братом и его женой делали всевозможные экскурсии в сопровождении Зарежского, она отказывалась от общества прогулок и одиноко оставалась в парке.

Лиза же Готовцева не скрывала своих симпатий к Зарежскому и, восхищаясь Отрадой, даже говорила ему, что ничего не желала бы более, как жить в таком чудном уголке, а её маменька, не стесняясь, рассказывала о большом приданном, которое она готовила старшей дочери.

‑ Вот видишь, — говорила она Александре Степановне, — моей Лизе уже исполнилось 18 лет, и хотя в Москве представлялись ей выгодные партии, да ведь женится и завезёт куда‑нибудь от меня, а мне хотелось бы, чтобы она вышла за помещика нашей губернии. Дьяковка с пятьюстами душ пойдёт ей в приданное, да столько же душ в Пыльновке[24]. Свадьбу сделала бы в Москве, где в банке уже на неё положено 300000 рублей.

Александра Степановна, улыбаясь, слушала эти рассказы и, зная бескорыстие своего сына, делала вид, что не понимает, к чему всё это говорилось.

В конце осени Готовцевы перебрались в С…, где несмотря на своё огромное состояние они однако жили очень скромно[25], посещая лишь театр и концерты. Круг их знакомых ограничивался семействами родных по матери[26] да ещё немногими молодыми людьми, которые успели познакомиться с Владимиром Михайловичем Готовцевым.

Зарежский бывал у них изредка, так как, имея обширное знакомство, он был везде желанным гостем. Красавиц в это время в С… было много как в помещичьих семьях, так и в высшем чиновничьем кругу, и кумушки то и дело приписывали Зарежскому невест. Но молодой человек не думал жениться так скоро, говоря матери, что ему и так хорошо живётся и что он лет десять воспользуется свободой.

Готовцева под конец зимы проводила своего старшего сына в гвардейский полк[27], куда он вновь поступил по случаю Крымской войны и, предполагая до наступления весны переехать в Дьяковку, выговаривала Зарежскому, что он редко их посещает, почему Владимир Александрович стал бывать у них чаще. Посещения эти Лиза приняла на свой счёт, стараясь занимать Зарежского taite a taite[28], а Мари, поздоровавшись с гостем, вскоре уходила на свою половину, откуда доносились только мелодичные звуки рояля или едва слышный грустный напев её небольшого голоса.

Перед отъездом Готовцевых в деревню Зарежский зашёл к ним как‑то вечером и застал в гостиной только хозяйку дома и вице‑губернатора Кузьмичёва[29]. Это был богатый молодой человек, помещик С… губернии. Приход Зарежского, видимо, помешал их беседе, и после некоторого молчания Кузьмичёв, вставая, обратился к хозяйке дома со словами:

‑ Итак, я смею надеяться на счастье получить руку вашей дочери?

‑ Конечно, ответила Готовцева, ей не остаётся ничего более, как благодарить вас за честь, которую Вы делаете нашему семейству.

И с этими словами отворила дверь во внутренние покои дома и громко позвала Мари.

Молодая девушка, ничего не подозревая, быстро вбежала в гостиную и, сделав им низкий реверанс, остановилась перед матерью. Татьяна Васильевна объяснила ей, что Кузьмичёв просил её руки, добавив, что она дала своё согласие, но Мари, гордо повернувшись к Кузьмичёву сказала:

‑ Какое вы имели право, не зная моих чувств, просить моей руки у матери?

Когда же растерявшийся жених заметил:

‑ Ваше сердце, быть может, занято, тогда я извиняюсь.

‑ Да, оно занято, ‑ ответила Мари и, протянув руку Зарежскому, добавила, ‑ вот человек, которого я люблю и буду замужем за ним, или в монастырь!

Эта неожиданность как громом поразила Владимира Александровича и, поцеловав протянутую руку девушки, он обратился к матери, сказав, что хотя ему и не приходило в голову жениться, но теперь, узнав чувства её дочери, он, в свою очередь, просит её руки.

Взбешённая мать, рассчитывая за Зарежского выдать свою старшую дочь, тут же отказала ему под предлогом молодости Мари. После чего оба претендента раскланялись, и когда они уходили, то Мари, в присутствии матери крепко поцеловав Зарежского, отдала ему своё кольцо. Освирепевшая мать бросилась к ней, но та уже успела скрыться.

На другой день семейство Готовцевых вместо Дьяковки уехало в губернский город[30] близ Петербурга, где стояли лейб‑драгунский и уланский полк, в котором служил Владимир Готовцев.

Зарежский передал всё случившееся матери и сестре, чувствуя себя крайне неловко, так как женитьба не входила в его планы, и неожиданное происшествие у Готовцевых стесняло его во многом, но чудное личико Мари в минуты признания и её отчаяние после отказа матери Зарежскому произвели на него сильное впечатление. Он сделался задумчив и, перестав бывать в обществе, торопливо перебрался в деревню.

Гуляя по своему парку, он останавливался в тех уголках и гротах, где Мари любила уединяться во время общих прогулок и, вспоминая навернувшиеся однажды у неё на глаза слёзы, когда он вдвоём гулял с её сестрой, Зарежский тут понял причину грусти этого чистого ребёнка. Ему сильно защемило сердце, и тоскливое чувство ещё больше им овладело.

Прошло два весенних месяца. Зарежский не получал никаких известий о том, что делается у Готовцевых, но, зная что они живут вместе со старшим сыном, которого всегда посещал большой круг гвардейских товарищей, к нему сначала закралось чувство ревности, перешедшее постепенно в равнодушие.

И в самом деле, думал Зарежский, можно ли полагаться на постоянство такого ребёнка, как Мари, которой хоть ещё 16 лет. Блеск мундиров и лоск гвардейской молодёжи, наверное, вскружат ей голову, и она только будет сожалеть о случившемся.

Владимир Александрович уже начал приходить в обычную колею, ‑ стал посещать соседей, ходить на охоту и делать по‑прежнему обычные еженедельные поездки в город. Как вдруг однажды он получает письмо от m‑me[31] Готовцевой. Сердце его ёкнуло, предполагая, что идёт речь о Мари, но каково же было разочарование, когда о ней даже не упоминалось ни слова.

Татьяна Васильевна описывала своё безвыходное положение вследствие дерзкого с ней поступка управляющего Протопопова, который, вздумав устроить шантаж и угрожая ей местью за измену, намеревался за это удержать для себя крупную цифру дохода с её имения. При этом Готовцева прилагала подлинное письмо Протопопова и просила её защитить.

Владимир Александрович, хотя и был раздражён умалчиванием матери о Мари, но, тем не менее, поспешил на другой же день пригласить к себе Протопопова из Дьяковки и, после бурной сцены, заставил его возвратить письма Татьяны Васильевны и удержанные им деньги, сделав затем распоряжение о передаче временно заведывание Дьяковкой старшему бурмистру Готовцевых.

Затем, не получая более от них никакого известия, Зарежский с негодованием взглянул последний раз на кольцо Мари, которое он постоянно носил на руке, снял его и, запрятав в бюро, предал забвению всю эту странную историю.

Неожиданности, однако, преследовали Зарежского. Проезжая вскоре после этого через город, он был несказанно удивлён, увидев у сестры Ольгу Петровну фон Джексон, Зарежский даже ахнул от удивления. Оказалось, что она была назначена начальницей дворянского института[32] и до открытия его поселилась у сестры Зарежского Екатерины Александровны Иваницкой, муж которой занимал видную правительственную должность и приходился Ольге Петровне дядей.

Дружба Зарежского и Ольги Петровны перешла вскоре в более сердечные отношения, и хотя Ольга Петровна была на пять лет старше, но его искренне полюбила. Узнав об истории с Мари, она не только не противодействовала в этом случае, но, напротив, высказывала симпатии к этой девушке и желала Зарежскому полного с ней счастья.

Интересуясь Мари, она часто заставляла рассказывать о ней и невольно пробуждала в Зарежском его прежнее к ней чувство.

Положение Ольги Петровны, как молодой начальницы с придворным званием было блестящее. Дети сформированного ею института обожали свою молодую Maman, а родители при всяком удобном случае оказывали ей всевозможное внимание. В обществе она держала себя с таким достоинством, что, несмотря на свою молодость, с первых же дней приобрела всеобщее уважение.

Осенью этого года Зарежский снова получил письмо Готовцевой. На этот раз она уведомляла, что старшая дочь вышла замуж за полковника Голикова, а Мари исполнилось 16 лет. И что, несмотря на все старания заставить её забыть Зарежского, Мари отказывала всем, кто делал ей предложения, хотя это были все люди достойные и с видным положением, в числе которых она называла одного молодого флигель‑адъютанта, а также ротмистра Голиковского и 38‑ми летнего генерала, командира полка, в котором служили её сыновья. В конце письма Татьяна Васильевна добавляла, что если его мысли не изменились относительно Мари, то она охотно назовёт его своим зятем.

Прочитав это письмо, Зарежский долго не мог собраться со своими мыслями и, полный различных сомнений, он написал самый уклончивый ответ, выражая удивление, почему ничего не написала сама Мари, если она его помнит. И затем он оставался в полном убеждении, что дело этим и кончится.

Но вскоре он получил новое письмо, уже от Мари, которое было переполнено выражениями сердечных мук в пережитое ею время разлуки с Владимиром Александровичем, и просила как можно скорее приехать к ним в Москву, предупреждая, что Заряжский уже не найдёт её прежней и цветущей и беззаботной девочкой, а исхудалым зеленчуком.

Письмо это, как и надо было ожидать от впечатлительного человека, зажгло в нём с новой силой угасшее чувство, и Зарежский, передав всё это матери и сестре, уже на третий день, напутствуемый их благословением, спешил к своей невесте.

Продолжительная поездка на почтовых через Пензу и Нижний заставила Зарежского передумать многое, и так как в своих отношениях с будущей тёщей он не предвидел ничего хорошего, то и решил как можно скорее вырвать Мари из их семьи, от которой не мог ожидать тёплых, родственных отношений. С такими тяжёлыми чувствами Зарежский въехал в Москву, где заранее решил остановиться в лучшей тогда гостинице Шевалдышева, чтобы после свадьбы не оставаться в доме тёщи. Но, несмотря на это настроение, он в тот же день поехал к Готовцевым.

Мари, видимо ожидая своего жениха, выбежала к нему на подъезд и со слезами радости несколько минут оставалась в его объятиях. Она действительно страшно похудела, и её милое личико носило следы пережитых страданий. Особенно бросилась в глаза её поразительная бледность, так что даже на висках были видны синие жилки.

Взволнованный этим Зарежский вошёл вслед за ней в гостиную, где хотя и встретили его любезно замужняя сестра и невестка, но невольно чувствовалась с их стороны некоторая принуждённость. Свидание же с будущей тёщей последовало не так скоро. Татьяна Васильевна под предлогом нездоровья оставалась продолжительное время в своей комнате, где и приняла потом Зарежского. Она грациозно лежала на кушетке, выставив свои маленькие ножки в золотых туфлях, и кокетливо куталась в малиновую бархатную, подбитую соболем душегрейку. Необычайная для её лет свежесть лица и ненатуральный блеск глаз довершали красоту этой миниатюрной вдовушки.

Владимир Александрович в первый раз поцеловал её руку, но Татьяна Васильевна вместо обычных приветствий стала с усмешкой рассказывать о своих неудачных попытках заставить Мари забыть его и выйти замуж за другого, добавляя, что она не была уверена в постоянстве Зарежского и рассчитывала встретиться с ним в Дьяковке лишь добрыми соседями. Владимир Александрович, помня историю с Протопоповым, молча выслушал это странное вступление и просил только поспешить своей свадьбой, так как до Рождественского поста оставалось не более трёх недель.

На другой же день для Зарежского начались хлопоты. И так как в Москве тогда разрешалось венчать только в том случае, когда жених и невеста находились там не менее двух месяцев, то и решение было уехать в какой‑нибудь уездный город, и, к вящему неудовольствию Татьяны Васильевны, ей пришлось расстаться со своими напускными недугами и предпринять неожиданное путешествие.

По московскому шоссе быстро катили две дорожные кареты. В одной из них была Готовцева с замужней дочерью и невесткой, а в другой Зарежский и Мари. Здесь в первый раз пришлось им на свободе высказать свои чувства и заглянуть в далёкое будущее, которое, как и всегда в таких случаях, рисовалось им в розовом цвете. Они любили друг друга и были счастливы, что теперь уже никто не разлучит их более. Расстояние до Серпухова им показалось очень коротким, и они очнулись от своих мечтаний лишь тогда, когда экипажи остановились у подъезда гостиницы.

Но с этого времени начался ряд неудач. Заштатному священнику, который хотел их повенчать, благочинный, узнав, что они приехали из Москвы, запретил. Ехать же дальше не представлялось возможности, так как Ока покрылась салом[33], и существовавший тогда для сообщения с другим берегом только паром был снят, а между тем до поста оставалось всего несколько дней.

После этого решено было ехать в имение Готовцевых в Тульской губернии[34], но надо было дожидаться, пока на Оке станет лёд. Зарежский и Мари по нескольку раз в день смотрели на реку и, увидев, как на лодке с опасностью для жизни перевозили курьера, посланного государю из Севастополя[35], готовы были последовать его примеру, но Татьяна Васильевна не хотела о том и слышать. И лишь на третий день после этого представилась возможность путешественникам перейти Оку по доскам, положенным на едва образовавшийся лёд. Зарежский и Мари, близко прижавшись друг к другу, и не думая об опасности, шли впереди. После них вереницей на большом расстоянии один от другого следовали остальные. Татьяна Васильевна горизонтально держала в руках длинный шест и, волнуясь за целость шкатулки с её драгоценностями, которую сзади нёс провожатый, то и дело оборачивалась назад, возбуждая смех толпившегося у речки народа.

После благополучной переправы на другой берег, где находилась почтовая станция, путешественники в двух санях торопливо держали путь в село Гритчано[36] Тульской губернии и там, наконец, 14 ноября 1855 года Зарежский и Мари были повенчаны. Маленькая каменная церковь и старичок священник были единственными свидетелями глубоких чувств жениха и невесты. Слёзы умиления Мари беспрестанно падали на её чудный подвенечный наряд, который, видимо, готовился не для деревенской церкви, а Зарежский был настолько углублён в молитву, что несколько раз на вопрос священника о свободе выбора жены отвечал невпопад, и когда пришлось меняться кольцами, уронил кольцо. Счастливая пара, чуждая разным предрассудкам, вздохнув свободно после разных перипетий, стремилась как можно скорее вернуться в Москву, где для молодых Зарежских была приготовлена особая квартира.

Татьяна Васильевна с Лизой и невесткой Ириной Григорьевной[37] вернулись в Москву несколько позже и, встреченная своими сыновьями гвардейцами, занялась устройством обеда для новобрачных, на который были приглашены и другие жившие в Москве родственники Готовцевых.

Обед начался довольно оживлённо, но едва успели выпить за здоровье молодых, как подана была телеграмма из Финляндии от полковника Голикова, которой он извещал жену, что его товарищ Поликовский, узнав о замужестве Мари, застрелился. О телеграмме этой Лизавета Михайловна хотела умолчать, но, по требованию матери, она была прочитана и, конечно, на всех произвела тяжёлое впечатление. В довершение всего милая тёща не стеснилась добавить, что Поликовский действительно искренне любил её дочь, а Владимир Александрович женился только из каприза. Заряжский был сильно возмущён этой выходкой, но умоляющий взор Мари сдержал его гнев и предотвратил готовящуюся разыграться семейную сцену. Таково было начало семейной жизни Зарежских.

Через несколько дней Зарежские готовы были уехать в С…в, но Татьяна Васильевна, задумав произвести раздел рязанских имений её покойного мужа[38] между своих детей, просила Владимира Александровича принять вместо неё на себя звание попечителя над детьми, из числа которых только один старший сын был совершеннолетний[39]. И, кроме того, привезла ему доверенность на управление её собственными вотчинами в несколько тысяч душ крестьян и для ведения тяжбы с мужем её сестры Тельпуновым[40] по синеморским рыбным промыслам Астраханской губернии[41], где на долю Готовцевой приходилось получить свыше двух миллионов рублей. Зарежский, как дворянин, в душе был далёк от всяких коммерческих дел, и так как купеческое родство его тёщи всегда его шокировало, то, несмотря на миллионы, он вовсе не расположен был принимать участие в их торговых делах. Но Готовцева пустила в ход все свои женские уловки и добилась того, что Зарежский согласился на всё это. И через месяц после женитьбы он должен был отправиться в Рязань, где в Егорьевском уезде принял в своё хозяйственное управление около 1000 душ крестьян.

Поездка эта окончилась серьёзной болезнью Зарежского. Он, простудившись, получил воспаление лёгких и был доставлен в Москву едва живым. Заботливая тёща привезла его в квартиру молодого домашнего врача Тушинского, своего ami de la maison[42], во время лечения которого положение Владимира Александровича ухудшалось с каждым днём. Тушинский, почему‑то, находил необходимым для больного оставаться совершенно одному, вследствие чего тёща, у которой жили старшая дочь и свояченица, беспрестанно увозила Мари или в театр, или к себе, устраивая в это время рауты с молодёжью, в числе которых особенно часто приглашался бывший жених Мари Гонецкий и отставной кавалергард Пётр Кириллович Рыжкин, ухаживавший за старшей дочерью в отсутствие её мужа. И хотя мать запрещала о том говорить больному, но Мари не выдержала этого и, рассказав мужу, просила не отпускать её более от себя.

За это время у Зарежского к воспалению лёгких присоединилось страшное нервное расстройство, и по его требованию были приглашены тогдашние знаменитости Овер и Иноземцев[43], после лечения которых он только через три месяца был в состоянии переехать в своё Отрадинское имение.

Александра Степановна была счастлива, видя сына женатым на любимой девушке, но в то же время была сильно поражена его болезненной наружностью. Здоровье Зарежского настолько подорвалось, что он в продолжение целого лета не мог заниматься хозяйством, и приглашённый с того времени домашний врач, согласно писем Иноземцева, всё время следил за его здоровьем. И только в конце осени рассеялись опасения родных за жизнь Владимира Александровича.

Зимой Зарежский с женой и матерью переехал в город, в роскошно реставрированный для молодых дом, в ближайшем соседстве с домом его сестры. Этот оригинальный одноэтажный барский дом был переполнен мебелью известных в то время петербургских мастеров Гамса и Тура[44], приложивших всё старание, чтобы показать своё искусство в провинции. Тяжёлые драпри из дорогих материй украшали окна и двери парадных комнат, устланных ценными коврами. Особенно причудливо было обставлено большое столовое зало с массою высоких экзотических растений, между которыми порхали настоящие колибри, а в одной из ниш этой залы была задрапирована только что появившаяся в то время музыкальная машина.

Второй же достопримечательностью была купальная комната в два света с круглыми окнами из цветных стёкол, и в ней вместо пола во всю величину комнаты был устроен бассейн из белого мрамора, ежедневно наполнявшийся свежей водой. Внутренние же покои также отличались роскошью и изяществом.

Этой роскошной обстановке гармонировал и богатый выезд Зарежского, для которого были выписаны из Вены лучшие экипажи и приобретено известных заводов более двадцати кровных лошадей.

Вскоре молодые сделали визиты своим родным и знакомым Зарежского, которым Владимир Александрович с гордостью представлял свою юную жену. Обмен визитов продолжался довольно долго, и по мере того, как они подходили к концу, Зарежский становился всё мрачней и мрачней. Его тяготила мысль, что он должен представить свою жену Ольге Петровне фон Джексон. Та же самая мысль беспокоила и Александру Степановну, которая знала о глубокой привязанности Джексон к её сыну и искренне её любила, переписываясь постоянно с ней из деревни и навещая её больную каждый день в городе, умалчивая о том сыну. От него скрывали об её серьёзной болезни, начавшейся вскоре после его отъезда в Москву. И Зарежский был страшно поражён, увидев Ольгу Петровну безнадёжно больной в чахотке.

И хотя Ольга Петровна никогда не останавливалась на мысли быть женой Зарежского, высказывая ему, что разница лет между ними неминуемо должна поколебать со временем счастье супружества, но этот последний визит был началом новых мучений Зарежского, счастье которого было омрачено воспоминанием о безграничной привязанности к нему этой женщины.

При таких условиях началась жизнь молодых Зарежских, но Мари, ничего не зная о прошлом мужа, боялась лишь новых неприятностей со стороны своей матери, которая вскоре затем приехала в С… в сопровождении старшей дочери с больным мужем.

Константин Дмитриевич Голиков по окончании Крымской войны тотчас же подал в отставку и поселился в Дьяковке, которая была отдана в приданное жены.

Спустя некоторое время съехались и прочие члены семьи: старший Готовцев с женой и второй его брат, также вышедший в отставку.

Начатый раздел был кончен; и рязанские имения с миллионными капиталами перешли к сыновьям, а Мари получила несколько деревень[45] С… губернии, хотя всего около восьмисот душ крестьян, но доходность их доходила не более половины, полученной старшей дочерью[46]. Тяжба с Тельпуновым по синеморским промыслам была начата Зарежским, который, забывая все неприятности с тёщей и в виду малой опытности прочих членов семьи, принял заведование всеми её вотчинами, а так как в её подгородней Ивановской ферме[47] производились постройки, то Готовцева и отправилась вместе с зятем их осматривать. Не совсем отстроенный небольшой для приказчика флигель был ещё без мебели и дверей, почему для ночлега в двух соседних комнатах вместо кроватей им пришлось довольствоваться сеном и коврами.

Бедовая тёща долго не могла заснуть, переговариваясь с Зарежским, и уже далеко за полночь, как бы в полусне просила Владимира Александровича погасить свечку в её комнате.

Зарежский, видимо недовольный этой выходкой, совершенно оделся и исполнил желание тёщи, которая в это время полузакрыв глаза и соблазнительно потягиваясь, как кошка, прикрывала простынёй свои полуобнажённые плечи.

На другой день, возвратясь в город, Готовцева, несмотря на свою неудачу, как ни в чём не бывало болтала с Зарежским, посвящая его в тайны семейных отношений своей старшей дочери, муж которой, полковник Голиков[48], при своей рыцарской честности, как оказалось, был алкоголиком. Он это тщательно скрывал не только от посторонних, но даже от своей жены. Бывая в гостях и дома, он ни за что не соглашался даже выпить целую рюмку столового вина, но неожиданный случай его обнаружил. Ложась спать, он имел обыкновение ставить под постель бутылку, объясняя жене, что держит в ней воду для того, чтобы во время сна, не раскрывая глаз, утолять жажду, после чего, однако, курил. Лизавета же Михайловна как‑то ночью тоже захотела пить и, вспомнив о бутылке с водой, не раскрывая глаз глотнула такого крепкого сарпского[49] бальзама, что чуть не задохнулась. С того времени это обстоятельство перестало быть тайной, но бедный Голиков настолько уже разрушил своё здоровье, что вскоре затем скончался в злейшей чахотке, и жена его, любимица матери, снова переехала к ней в дом.

Со времени женитьбы Зарежский, видимо, желал посвятить себя семейному очагу. Почему, ограничиваясь самыми необходимыми посещениями знакомых, проводил всё время дома.

Дружеские отношения Владимира Александровича к старшему брату жены перешли вскоре почти в обожание, и Зарежский для того только, чтобы видеть близ себя Готовцева, не задумываясь, согласился продать ему за бесценок находившуюся в версте от Отрады деревню Бековку[50], после чего различные мастерские и псарный двор были переведены в Отраду, где тесно связанные дружескими отношениями оба семейства и прожили в деревне даже целую зиму.

Деревенский кабинет Зарежского представлял собою арсенал охотничьих принадлежностей и ружей различных мастеров Европы. О большой же его псовой охоте знали даже и за пределами С… губернии, почему, при широком его гостеприимстве, деревенская жизнь далеко не сокращала расходов, а так как и в городском доме Зарежских всегда оставалось полное хозяйство, то пятьдесят тысяч годового дохода всегда были для них недостаточными.

Кроме годового врача, приезжавшего еженедельно из города, в Отраде находился постоянно ветеринарный врач Михей Максимович Буркин[51].

Это был человек лет 45, высокого роста, с природным умом, но со странными манерами[52]. Родителей своих он не знал, так как на другой день после его рождения его передали в Московский воспитательный дом[53], где, достигнув известного возраста, он был выпущен в фельдшера с назначением на казённую должность в Иркутскую губернию. Там при его недюжинных способностях во время оспенной эпидемии он оказал особое отличие, за которое был произведён в первый гражданский чин[54] с наименованием подлекаря.

В Сибири Буркин женился на какой то сиротке, дочери чиновника, получив в приданое три тысячи рублей. На эти деньги он с женой отправился в Петербург и поступил в ветеринарную академию[55], где блестяще кончил курс, но так бедствовал, что жена его и двое детей умерли там с голода. Затем Буркин получил в С… губернии правительственную должность в земледельческом училище[56] по соседству с имением Иваницких, но, не сойдясь со своим начальством, вышел в отставку и поступил домашним ветеринаром в экономии Иваницкого и Зарежского на 50 рублей в месяц. Буркин был очень религиозен и, живя в городе, каждый день ходил к заутрени, а дома нередко по целым ночам молился богу. Принципалы[57] ценили его как дельного человека, но, получая особое содержание, он к столу никогда не приглашался.

Зарежский и Иваницкий, хотя и имели значительное скотоводство и много лошадей, но, как страстные охотники, щеголяли один перед другим своими псарнями. До двухсот собак Зарежского помещались в обширном псарном дворе, где в большом флигеле жили доезжачий[58], псари и охотники. Из этого флигеля выходила дверь в длинный, освещаемый ночью висячими лампами коридор, где по обеим сторонам, отделённые невысокими барьерами, находились открытые закуты для борзых собак, наполненные соломой. Закуты же гончих отделялись высокими решётками.

В эту осень съезд гостей у Зарежского был особенно большой, и в числе прочих даже приезжали со своими охотами из Пензы А. Н. Арапов[59] и из Симбирска П. М. Мачевариани[60]. Так что запасные флигеля и закуты псарного двора и конюшни с трудом могли поместить все охоты.

Каждый день с вечера посылались очередные псари подвывать[61] зверя в намеченных островах[62], куда до рассвета отправлялись охота и собаки в более дальние острова перевозились в фургонах. Затем, спустя некоторое время, в линейках, на лихих тройках вереницей подъезжали к этим островам гости Зарежского.

Борзятники со сворами собак, закустившись уже стояли на лозах[63], гости же охотники расставлялись на лучшие мыса по отрожинам. Стременной[64] хозяина подавал сигнал в рог, и стая из сорока смычков[65] гончих псарями и выжлятниками[66] запускалась в остров.

С этой минуты мыс оживал: гиканье псарей и звуки рожков, извещавших о поднятом звере, смешивались с чудным концертом подобранных голосов стаи гончих, травля борзыми выгнанного в чистое поле зверя довершала роскошную картину охоты.

Наконец, остров взят. Псари, выехав из опушки леса, вызывают оставшихся в резерве гончих, а борзятники направляются к стоявшим в отдалении экипажам на привал. Более счастливые из них самодовольно оглядываются на свои сёдла, где в тараках[67] виднеются волки или лисы.

На разложенных коврах у привала стоит батарея бутылок с винами и различными яствами, быстро уничтожаемая большим обществом барей‑охотников. Подаётся разогретый борщ и тут же изготовленный на вертеле вкусно пахнущий шашлык. Разговорам нет конца! Каждый рассказывает о своём успехе или неудаче, объясняя, как сворой борзых был взят старый волк прямо в горло, или как ловкими прыжками обозрена[68] в бурьянник запавшая лисица. Тут же подводят раненных зверем собак, которым делают перевязки или примачивают укушенные места арникой[69], их ласкают и подкармливают. Вызывается старший доезжачий, который докладывает, какие из гончих первыми напали на след зверя и сколько понорилось[70] лис. Ему даётся двойная чарка водки, и затем разносят борзятникам, прочим псарям и выжлятникам вместе с остатками завтрака.

На обратном пути к дому, по желанию Мачаварьянова, охотники идут с борзыми в ровняшку, любуясь резвостью его полухортых[71] собак, которые без угонки ловили русака.

Дома гостей ожидал обильный ужин, приготовленный крепостными поварами под руководством старшего подмастерья московского английского клуба, известного в то время Михайла Максимовича, которого вывез к себе Зарежский.

Во время днёвок, иногда под навесами псарного двора устраивался завтрак для гостей, которые, соперничая своими собаками, показывали их друг другу, и однажды Мачаварьянов держал даже пари, ставя червонец за каждую блоху, которая будет найдена в псовине его полухортных собак. Их выводили одетыми в попоны или шерстяные куртки и настолько холили, что после кормежки щипец[72] у них вытирали полотенцами.

Молодой Зарежской далеко не нравились эти гости, и потому она никогда не принимала участия в охотах, проводя большую часть этого времени в обществе своей вдовой сестры и жены старшего брата Ирины Григорьевны, которая, в свою очередь, пользуясь отсутствием мужа, особенно дружила с его меньшим братом Ардалионом. Этот двадцатилетний юноша, красивый гвардеец, однако же часто прихварывал, и заботливая Ирина Григорьевна проводила нередко целые ночи у его постели. Такое внимание жены его к брату доверчивый Владимир Михайлович ценил особенно.

С наступлением холодного времени гости разъезжались. По пороше Зарежский никогда не ездил с собаками, но любил вместе со старшим Готовцевым и Иваницким охотиться с подъезда на тетеревов. Причём Мари, любившая троечную езду на санях, иногда сопутствовала мужу, доставляя этим ему большое удовольствие, хотя для прочих охотников присутствие всякой женщины далеко не нравилось ввиду предрассудка, что женское общество всегда приносит в охоты неудачу. Кроме того, Зарежский в этих поездках с женой вдобавок разбирал малейшие раскаты и ухабы, потому что Мари уже чувствовала себя матерью.

В это время Татьяна Васильевна гостила у вдовой дочери в Дьяковке, куда по случаю падежа рогатого скота ветеринар Буркин часто ездил по приказанию Зарежского. Татьяна Васильевна, в противоречие её наклонностям, была очень набожна, тратила много на церковь, жгла неугасимые лампады, любила принимать различных странниц и, по целым дням увлекаясь романами, обязательно перед сном прочитывала главу из Евангелия. Встречая часто Буркина в церкви и видя его религиозность, она пригласила его в дом, где, беседуя о божественном, они подружились не на шутку.

Весной, против обыкновения, Заряжские должны были переехать в город, где готовилось всё необходимое для ожидавшегося первенца. И затем вскоре у них родился сын. Роды Мари настолько были тяжелы, и она так страдала, что Зарежский в отчаянии поскакал ночью к священнику и просил его помолиться в церкви. Раздались редкие удары большого соборного колокола, и во время молитвы священника при открытых царских дверях Зарежский на коленях со слезами молился за страдалицу. Мари едва осталась живой, и это обстоятельство с появлением первенца[73] сделало большой переворот в жизни Зарежского. Он дни и ночи просиживал у изголовья больной жены, любуясь своим сыном.

После родов Мари Татьяна Васильевна была извещена об этом и, приехав на третий день, к всеобщему изумлению привезла к Зарежским Буркина, рекомендуя его своим мужем.

Обстоятельство это поразило всё семейство. Мари, находившаяся ещё в постели, заболела нервной горячкой, при которой оглохла, и едва не потеряла рассудок от молока, бросившегося в голову. Зарежский же, не будучи в состоянии примириться с мыслью видеть в Буркине своего beau‑pere[74], который незадолго перед тем у него в бане толок лекарства для собак, прервал всякие отношения со своей тёщей.

После этого Буркины хотя и не бывали у Зарежских, но Мари изредка навещала мать.

Вскоре затем Зарежскому пришлось пережить ещё тяжёлые минуты. Он узнал от сестры, что Ольга Петровна Джексон тает, как воск, доживая последние дни в чахотке, и что она желала бы с ним проститься. Поздно сожалея, что он за это время совсем у неё не бывал, он поспешил исполнить её просьбу.

В большой гостиной молодой начальницы института стояла за ширмами кровать, на которой лежала больная. Мертвенная бледность Ольги Петровны ещё больше оттеняла величину её больших тёмных глаз, потухающий кроткий взор которых с любовью был устремлён на Владимира Александровича. Зарежский не выдержал и упал на колени перед её постелью и крепко поцеловал её протянутую руку.

‑ Ольга, Ольга! ‑ произнёс он с отчаянием, ‑ что с тобою? Прости меня, ведь я люблю тебя всё также!

Больная печально улыбнулась.

‑ Поздно, друг мой, ‑ сказала и, показав на сердце, добавила, ‑ здесь моя смертельная рана.

На другой день не стало больше Ольги Петровны[75]. Она тихо скончалась на руках своей сестры[76]. Её хоронил весь город с высшим духовенством и властями, оплакивая эту безвременно погибшую молодую жизнь.

Смерть Джексон особенно удручающе подействовала на Зарежского, так как он узнал от сестры, что Ольга Петровна часто жаловалась на бесцельность своей жизни, и однажды, во время пребывания его Москве после женитьбы, возвращаясь зимой с официального бала у губернатора[77] и выйдя из кареты, умышленно простояла долгое время в снегу в открытых бальных башмачках, отчего и получила воспаление лёгких, перешедшее затем в чахотку.

После всего этого Зарежский, задавшись мыслью посвятить себя семье, совершенно изменил свой образ жизни. Он редко бывал у посторонних, проводя целые дни в заботах о своём первенце. Сам купал его в отрубях, и каждый день, сажая с собой кормилицу, катался с ним в карете. Зимой не посещал ни клуба, ни театра, где у них была всегда абонированная ложа, до дверей которой он только провожал Мари, оставляя её там в обществе её вдовой сестры и свояченицы.

Последовавшая затем смерть его первенца довела его до нервной горячки. Оправившись от болезни, Зарежский долго никуда не показывался, и любимым его занятием в это время были только цветы, за которыми он ухаживал, выращивая редкие экземпляры тюльпанных деревьев, камелий и прочих растений. Особенно его занимали цветущие лилии, которыми он украдкой осыпал дорогие ему могилы.

С переездом Зарежских в деревню Владимир Александрович стал постепенно возвращаться к обычной жизни. Но псовую охоту он сократил до минимума, отправив в подарок несколько стай гончих и много борзых собак своим добрым знакомым. Его дорогие ружья служили лишь украшением кабинета, а лучшие оставшиеся на псовом дворе собаки и комнатные подружейные довольствовались только ласками своего хозяина.

Зарежский часто упрекал Мари, что она ни разу со времени их женитьбы не заглянула в его псарный двор и не погладила ни одной его любимой собаки; но упрёки эти молодая женщина оставляла без внимания и, в свою очередь, высказывала сожаление, что муж её никогда не служил. Это несогласие начало порождать между ними неудовольствие.

В семействе Владимира Михайловича Готовцева тоже начало замечаться некоторое охлаждение, и прежние их поездки вдвоём с женой в шарабане или верхом в Отраду к Зарежским или в Дьяковку, когда жила там вдовая сестра, становились всё реже и реже. После же появления у них второго ребёнка[78] Ирина Григорьевна особенно его полюбила, хотя первая у них чудная девочка была совершенно портретом отца.

Готовцев был очень красив и симпатичен. Небольшого роста худощавый брюнет он имел настолько уклончивый характер, что никогда и ни с кем не ссорился. В гвардейском полку, где он служил, его любили все товарищи и особенно те, которые имели одинаковую с ним страсть меняться чем ни попало, начиная с дорогих запонок, колец, часов и пр. Все эти вещи видели на нём самое большее две недели, и рассказывают, что в полку у них до того доходила эта страсть, что, не имея ничего заветного, однажды кто‑то поменялся даже своими жёнами.

Владимир Михайлович получил за женой значительное состояние и, имея сам богатые вотчины в разных губерниях, скоро их прожил, так что Бековка, купленная у Зарежского была последней. Владея капиталом, Готовцев в городе подобрал себе несколько любителей меняться из местной аристократии, с которыми и проводил все вечера, играя в штос[79] на разные вещицы, экипажи, лошадей и пр. В деревне же, скучая без партнёров, покупал лошадей разных заводов, выезжал их под верх, как хороший кавалерист, затем натаскивал подружейных собак и при первом удобном случае всё это спускал меной за бесценок. Но, несмотря на эту странную склонность, противоречащую характеру Зарежского, последний всю жизнь продолжал его настолько любить, что достаточно было Готовцеву что либо похвалить, Зарежский тут же это дарил ему. А однажды, когда Владимир Михайлович, купаясь в глубокой реке около Дьяковки, начал вследствие обморока тонуть, то Зарежский, прибежав на его крик, бросился в воду и с опасностью для жизни вытащил его со дна реки. При этом состояние утопавшего было настолько серьёзно, что он с трудом был приведён в сознание лишь после всевозможных средств, принятых подоспевшими женой и сёстрами.

Отношения Мари и Ирины Григорьевны становились с каждым годом теснее, чему много способствовала большая дружба Мари с её вторым братом Ардалионом, с которым Зарежский, напротив, был в крайне натянутых отношениях с самого начала своей женитьбы. Ардалион Готовцев приезжая в имение своего брата, был в Отраде не более двух раз и то в отсутствие Зарежского, который со своей обычной наблюдательностью скоро понял, что Ардалион внёс разлад в семью старшего брата. Это ему особенно стало понятно после однажды сорвавшихся слов Владимира Михайловича, что он жалеет, что Зарежский не дал ему утонуть.

Такое положение двух близких семей тянулось несколько лет, в продолжение которых Зарежский утешаясь вновь родившимися у них детьми[80] принадлежал всецело семье, а Мари, не любившая общества и вообще выезды и посещавшая только один театр, постоянно выражала неудовольствие, что муж стал не таким, каким она его знала до замужества и, главное, что он нигде не служит.

 

II

 

Наступил 1860 год. Дворянство, озабоченное предстоящей крестьянской реформой, съезжалось зимой в губернский город, где происходили его совещания, и двери дома Зарежского снова открылись. Владимир Александрович, которого в губернии знали, как крупного помещика нескольких уездов, должен был волей‑неволей опять погрузиться в водоворот жизни. Реформа эта не могла не интересовать его, хотя в продолжение шести лет своего затворничества он не показывался на выборах[81], но в этот раз, уступая желанию дворянства, был блестяще выбран[82] предводителем отдалённого от губернского города Кузьминского уезда[83], куда вскоре и должен был отправиться. Мари же не считала возможным совсем переезжать туда с детьми.

Зарежский не рассчитывал жить постоянно в Кузьминске, так как в то время почти все уездные предводители имели обыкновение зиму проводить с семействами в губернском городе, почему он и ограничился там наймом квартиры и лишь необходимой обстановкой для временного пребывания.

Приняв дела и посетив всех помещиков в уезде, он некоторое время пробыл в уездном городе, где пришлось ему немало поработать по делам опеки.

Дамское общество, знавшее Зарежского ещё неженатым и затем слышавшее о его затворничестве, настолько было им заинтересовано, что взбунтовало своих мужей и заставило вне очереди назначить в честь его вечер в клубе, пригласив для того бальный оркестр. Зарежский хотя и отказался от танцев, но настолько был польщён вниманием, что счёл обязанностью пройти польский с каждой из дам. За ужином беспрестанно пили за его здоровье и говорили речи, выражая надежду, что он уничтожит рознь и соединит дворянство уезда, среди которого уже несколько лет существовал раздор благодаря соперничеству четырёх бывших ранее предводителей[84].

После этого вечера, возвратившись к себе, Зарежский долго не мог уснуть. В его голове теснились мысли одна за другой. Он вспомнил свою прежнюю привольную холостую жизнь, немногие счастливые дни супружества, омрачённые семейным разладом под влиянием тёщи, и затем продолжительное затворничество, на которое он обрёк себя, желая оставаться верным любимый жене.

И к чему, думал он, было Мари заставлять его бросить семью и ту жизнь в стенах своего дома, к которой он уже привык. Неужели она, сказавшая ему первое слово любви, не стесняясь гнева матери и присутствия постороннего человека, и отвергнувшая привязанность другого, который в день её свадьбы даже лишил себя жизни, теперь ради тщеславия готова была, не задумываясь, разъединить свою семью.

‑ Ах, Мари, Мари! – добавил он вслух, ‑ зачем тебе было нужно столько лет настаивать на моей службе и особенно предводителем дворянства, который обязан посвятить себя дворянской семье, а вместе с тем и окунуться снова в омут общественной жизни.

Зарежский провёл рукой по лбу, как бы отгоняя тяжёлые мысли, и со словами:

‑ Пусть будет так, чему суждено быть, ‑ закрыл глаза и крепко уснул.

На другой день уже было 10 часов утра, когда Зарежский, привыкший вообще вставать рано, на этот раз был разбужен камердинером, доложившем о приходе разных подведомственных ему лиц. Он поспешно оделся и любезно принял их в зале. Выслушал исправника, который, служа тогда по выборам дворянства, имел обыкновение докладывать предводителю о происшествиях. Затем, занявшись в своём кабинете делами опеки и личными уездного предводителя, прочёл, между прочим, полученное письмо от губернского предводителя, который просил поторопиться возвращением в С … , где спешно оканчивались работы губернского комитета по крестьянскому вопросу.

Этот исторический комитет, состоя из уездных предводителей и особо избранных от каждого уезда дворян, находился под председательством губернского предводителя. Обсуждение при закрытых дверях предложенных вопросов и различные о них мнения имели большой интерес, потому что дворяне желая, с одной стороны, исполнить волю государя, предвидели, в то же время, своё будущее оскудение. Причём, те из них, у которых было много земли и мало крестьян, смотрели более хладнокровно на предстоящую эмансипацию, но владевшие малоземельными вотчинами относились к этому иначе, так как, лишаясь нескольких сот душ крестьян при наделении их землёй, сами нередко должны были оставаться при двух или трёхстах десятин. Самая же лучшая доля выпадала мелкопоместным, имевшим менее двадцати душ, за которые правительство выплачивало деньгами, а земля оставалась у владельца, почему некоторые в виду этого поспешили даже выдать своим крестьянам отпускные.

Губернский предводитель князь Ущербов[85] сильно волновался на этих заседаниях, и каждое мнение против освобождения крестьян настолько приводило его в отчаяние, что он под конец пришёл даже в ненормальное состояние. Возвращаясь домой, он колотился затылком в стену и с холодными компрессами на голове, несмотря на зимнее время, ночевал в карете, подвезённой к окнам его спальни.

В губернском комитете Зарежскому пришлось столкнуться с совершенно неизвестной личностью, Скорбутовым[86], с которым его познакомил Скибнев[87], один из немногих друзей Зарежского, также уездный предводитель.

Скорбутов был довольно высокого роста, недурно сложенный, худощавый, с маленькими рыжеватыми усами и длинной шевелюрой серого цвета. Его крючковатый нос и выпуклые светло‑серые глаза далеко не производили приятного впечатления. И наружность его показалась Зарежскому знакомой, когда же он разговорился о нём со Скибневым, то оказалось, что Скорбутов несколько лет ранее служил у Скибнева письмоводителем, где Зарежский и видел его однажды разносившим на подносе шампанское.

После этого Скорбутов служил членом дворянской опеки, получая жалования четыреста рублей в год. И так как в том уезде дворян почти не было (даже и все выборы в нём производились соседним уездом), то по протекции предводителя Скибнева Скорбутов был назначен в комиссию по крестьянскому вопросу с ассигновкой трёхсот рублей в год на проживание в губернском городе. Сам Скорбутов не имел никакого состояния, получив по разделу лишь пять тысяч рублей от братьев[88], за которыми осталось всё их небольшое имение[89].

С возвращением к семье у Зарежского каждый день обедал кто нибудь из приезжих дворян, и, кроме того, были роскошно обставленные званые обеды, на которые приглашались наиболее почётные дворяне и губернские власти. И хотя Мари, не любившая общество, редко показывалась в этих случаях, уезжая всегда к своей матери, Зарежский по этому поводу уже не делал ей никаких замечаний. И Мари, к своему удивлению, вскоре увидела мужа в театре, где им абонировано было кресло первого ряда помимо её ложи.

Ни балов, ни званых вечеров Зарежский не пропускал и Мари, ожидавшая его далеко за полночь, только тут поняла, как тяжело было одиночество мужу, когда ему почти каждый день приходилось ждать её из театра во время его шестилетнего затворничества. Когда же во время folle‑journee[90] в доме дворянского собрания были отправлены туда Зарежским несколько троек в санях, то, после продолжительного его с дамами катания за городом, Мари окончательно растерялась и решилась, наконец, высказать своё неудовольствие. Но Зарежский был уже глух к этим упрёкам, свободно отдаваясь волне, которая несла его в водоворот жизненных искушений.

Скорбутов, познакомившись с Зарежским, не замедлил сделать визит не только ему, но и Буркиной, зная, что у неё живёт вдовая дочь, которой, не долго думая, и решил сделать предложение.

Оскорблённая этим предложением, Татьяна Васильевна не велела Скорбутова более принимать, рассчитывая, что для её богатой дочери всегда найдётся лучшая партия. И когда через некоторое время приехал к Буркиной старший брат Скорбутова[91], отставной гусарский офицер, то она сожалела, что не он первый стал бывать у них в доме.

Неудачное сватовство Скорбутова не обескуражило, и, продолжая бывать у Зарежских, где он часто встречал вдовую Голикову, он старался достичь своей цели, надоедая Зарежскому просьбами устроить его счастье.

Елизавета Михайловна Голикова, со времени своего вдовства пользуясь постоянными советами Зарежского по делам её имения, была с ним настолько в хороших отношениях, что даже, не скрывая, рассказывала ему и сестре о разных претендентах на её руку, и, сожалея, что все они были очень мизерные, добавила, смеясь, что если бы Скорбутову приставить другую голову, то с его туловищем она бы пожалуй примирилась и затем полушутя сказала Зарежскому:

‑ Присмотрись, пожалуйста, к этому Скорбутову и если найдёшь, что он не особенно будет противен, то дай ему за меня слово.

Зарежский, дружески относясь к своей вдовой belle‑sieure[92], с которой он был даже на ты, отнёсся к этой шутке серьёзно и, разузнав от Скибина, что у Скорбутова кроме бедности и некрасивой физиономии других недостатков не было, и что он был даже человек далеко не глупый, как‑то весной перед отъездом в деревню после новых просьб Скорбутова дал ему согласие от имени Голиковой. Скорбутов чуть не сошёл с ума от радости и, бросившись целовать Зарежского, едва не выколол ему глаз своим носом, так что Владимиру Александровичу пришлось несколько дней ходить с подвязанным глазом.

В этот же вечер Голикова, узнав эту неожиданную новость, сначала сильно смутилась, но затем, видимо, скучая своим вдовством, покорилась необдуманно сказанному поручению, утешая себя пословицей, что стерпится–слюбится.

Решение Голиковой привело в страшное негодование её мать, и она, обвиняя в том Зарежского и придумывая различные предлоги, чтобы расстроить этот брак, уговаривала дочь отказать Скабурову[93] и уехать с ней на некоторое время в Москву. Но Голикова осталась при своём решении и переехала к Зарежским в Отраду, где после своего венчания в Дьяковке, прожила с мужем у них половину лета.

На свадьбе, конечно, ни её мать, ни отчим не были, но зато Зарежским были приглашены из отдалённого уезда все родные Скабурова, которым в Отраде было оказано всевозможное внимание.

Тысячи плошек, фейерверки и бенгальские огни, устроенные Зарежским в честь новобрачных, рассеяли до некоторой степени неприятное впечатление молодой Скабуровой, которой на этот раз пришлось выходить замуж без благословения матери.

Недели через две после свадьбы Зарежский, проводив родных Скабурова, уехал в Кузьминский уезд, где был предводителем.

По возвращении оттуда, когда Скабуровы собирались переехать в губернский город, Зарежский предложил им до приискания квартиры остановиться у него в доме, и в их распоряжение не только были предоставлены повара, прислуга и выезд, но даже он просил их всё время проживания там быть его гостями.

И что же! В минуту отъезда из Отрады Скабуров решил заплатить за всё родственное внимание деньгами, вручая Зарежскому триста рублей. Это настолько возмутило Владимира Александровича, что поданная ему пачка ассигнаций полетела в догоравший камин, но испуганный Скабуров успел их выхватить, хотя поплатился ожогом руки.

Такая выходка Скабурова однако же не изменила их родственных отношений, так как вспыльчивый Зарежский, высказав негодование, тут же снизошёл к своему новому родственнику ради своей свояченицы, которая сделалась его женой, и приписал это непониманием бескорыстия родственных отношений.

19 февраля 1861 года, положив конец крепостному праву помещиков, доставило много хлопот уездным предводителям, на обязанности которых лежало не только открытие в уезде волостных и сельских правлений, но и председательство в съезде мировых посредников, а также председательство в особых правительственных комиссиях для разбора различных дел по жалобам крестьян на становых приставов, исправников, служивших по выборам дворянства и даже помещиков. А, к тому же, в отдалённом Кузьминском уезде начались и крестьянские беспорядки, вследствие чего Зарежский весь этот год до зимы провёл в этом уезде, и деятельность его там была настолько выдающейся, что о ней узнала вся губерния. В Кузьминском же уезде дворяне, сплотившись около Зарежского, при всяком удобном случае давали ему овации.

Но, несмотря на всё это, Мари, прожившая почти год без мужа, уже чувствовала себя несчастливой, и её далеко не утешали частые посещения матери, пользовавшейся отсутствием Зарежского и старавшейся всё более и более восстановить дочь против мужа. Письма Владимира Александровича к семье за это время хотя и были по обыкновению очень нежными, но Мари всегда чувствовала, что в них чего‑то недостает, и большая теплота всегда проглядывала к детям.

Зарежский вернулся в губернский город в разгар зимнего сезона и, после обмена визитами с начальством и знакомыми, снова начались у него завтраки, обеды и пр. Он никогда не любил участвовать в кутежах, почему на этот раз особенно сошёлся с тремя известными в губернии стариками‑театралами. Один из них, семидесятилетний Столпин[94], прозванный под старость Аписом[95], был когда‑то губернским предводителем и, выиграв тогда в карты несколько тысяч душ крестьян, сделался в то же время откупщиком. В молодости он любил покутить и однажды, на первой неделе великого поста, празднуя с цыганками в ресторане немецкую масленицу, поплатился за это высочайшей немилостью, лишившей его возможности продолжать дворянскую службу при запрещении являться Петербург. После чего богач Столпин, имея дочерей, жил открыто в Москве, давая знаменитые балы, на которые съезжалась не только петербургская знать, но и некоторые высокопоставленные лица.

В шестидесятых годах, под старость, Столпин уже жил в провинции и пользовался всеобщим уважением. Он почти всем мужчинам и иногда даже немолодым говорил «ты», и те сносили это подобострастно, но самолюбивый Зарежский на первых же порах осадил его, что умному Столпину понравилось, и они после этого, несмотря на разницу лет, сделались большими друзьями.

Второй приятель Зарежского, декабрист Зонтов, во время бунта командовал ротой лейб‑гвардии Семёновского полка и был сослан в Сибирь, но впоследствии ему возвратили чины, и даже был дан в отставке мундир, который он и носил до самой смерти. Зонтов принадлежал также к числу богатых помещиков в губернии и имел знаменитый завод рысистых лошадей[96].

Третий же приятель Зарежского, старый отставной лейб‑гусарский офицер Кротов[97], состоял в то время попечителем местной мужской гимназии и был так же богатый помещик.

Все они были люди семейные и имели взрослых дочерей, что не мешало им, однако же, быть страстными театралами и дежурить во время антрактов за кулисами.

В этот сезон публика особенно обращала внимание на молодую талантливую актрису Алексееву, которая принадлежала к бедной дворянской семье и, получив достаточное образование, поступила после смерти отца на московскую сцену, откуда и была приглашена на этот раз в С… в драматическую труппу.

Алексеева, несмотря на свою молодость и кокетливость, была очень хитра и, как умная девушка, задалась мыслью приобрести себе исключительное положение не только в труппе, но и в обществе. Держа себя неприступно, она достигла того, что её принимали во многих дворянских семействах, а театралы, бесплодно ухаживая за ней, не смели ей в бенефис передавать деньги иначе, как в кассе или лично в запечатанных конвертах, где вместо нескольких рублей оказывались сотни.

Триумвират вышеназванных стариков положительно млел перед Алексеевой и, не стесняясь своими преклонными годами и посторонними лицами, при каждом удобном случае с обожанием целовал её руки, а Апис Столпин, на коленях вымаливал у неё согласие прокатиться в его открытом экипаже, наслаждаясь тем, что его видят с ней вместе.

Был бенефис Алексеевой. Шла «Гроза» Островского, где роль Екатерины она сыграла неподражаемо. Масса букетов на бенефициантку сыпалось из лож и под неумолкаемые аплодисменты ей поднесён был роскошный несессер с серебряными вещами, а под конец спектакля передали ей на сцене много бриллиантовых вещей, и триумвират стариков, млея перед своим кумиром, под конец охрип и чуть не отколотил себе руки.

Публика разъезжалась, но старики и молодёжь отправившись за кулисы, долго ожидали артистку, пока она покажется из уборной, и затем чуть не на руках с триумфом проводили её до экипажа.

Зарежский хотя и был в душе театралом и щедро вносил свою лепту в пользу артистов, но был настолько горд, что никогда не появлялся за кулисами. И это обстоятельство интриговало Алексееву, которая старалась с ним познакомиться.

После этого бенефиса триумвират беззубых стариков пропел у неё в доме маленький романс, сочинённый по их просьбе Зарежским и положенный на музыку Кротовым. Старики, шамкая, пели:

В ней не искал я развлеченья

И не ухаживал за ней,

Одну тоску, одно мученье

Я испытал, когда был с ней!

Красавицей её назвать не смею

И так же гением ума,

Но от чего ж при ней я так робею,

А без неё – чуть не схожу с ума?

Бывал я в операх, в балете,

В кругу прелестных дам,

Но нет милей её на свете,

Я в том сознаюсь вам.

Но кто ж она, вы знать хотите?

Артистка … чудная для света.

Назвать её вы не просите

Любовь моя, другого нет ответа.

Алексеева, избалованная своими поклонниками, шаловливо погладила по голове Зонтова и Кротова, а Столпина поцеловала в лысину, причём они, конечно, ловили её руки и целовали её пальчики. Когда же ей сказали, что автор стихов Зарежский, то она смутилась и после этого каждый раз во время игры в самых патетических её сценах не спускала глаз с Зарежского, что и было замечено не только её ревнивыми стариками, но и публикой.

Театр перед этим только что выстроили новый[98], и по своей величине и внутренней отделке он был несравненно лучше малых театров столицы. Губернатор, тайный советник Игонин[99], учредив под своим председательством театральную дирекцию[100], в составе которой был триумвират стариков, особенно позаботился об укромных уголках своей ложи, позади которой и доныне осталась для забавы губернаторов маленькая гостиная с потайной дверкой за кулисы. В этой гостиной, отделённой от ложи сплошной драпировкой, Игонин приятно проводил время с той или другой из актрис, и чаще всего был с балериной Никитиной, сделавшейся вскоре его помпадуршей. Это знала вся губерния и особенно полиция, которая при всяком случае отдавала ей честь и, дожидаясь её у бокового крыльца, подобострастно усаживала в экипаж. Когда же Игонин уезжал по губернии, то он всегда говорил полицмейстеру:

‑ Не забывайте Армянскую улицу![101]

И тот аккуратно являлся каждый день к балерине справляться об её здоровье, а ворота её дома тщательно охранялись полицейской стражей.

Игонин был человек семейный, имея прекраснейшую, всеми уважаемую, но далеко не молодую жену[102], которая сквозь пальцы смотрела на проказы своего мужа и даже, после того как выдала свою единственную дочь[103] замуж за сына бывшего в то время военного министра[104], иногда приглашала к себе по вечерам, по желанию мужа, некоторых актрис. И хотя в это время у них кроме стариков никто не бывал, однажды Игонин пригласил и Зарежского.

Владимир Александрович всегда любил дамское общество, но сближения с актрисами избегал, находя, что они остаются актрисами и вне сцены. Ему пришлось на этот раз впервые очутиться в обществе, где он чувствовал себя далеко не в ударе, и потому большую часть вечера провёл возле хозяйки. Когда же садились за ужин, то Игонин, переглядываясь со своими директорами, с улыбкой усадил Зарежского рядом с Алексеевой, которая и пустила в ход все свои чары, чтобы заинтересовать своего соседа.

Гости разъезжались, и у подъезда дожидалась артисток губернаторская карета, но так как на этот раз кроме Алексеевой и Никитиной была приглашена ещё очень молодая актриса Лиза Мишина, то Алексеева, к удивлению стариков, просила Зарежского довезти ее до дома.

Эта неожиданная выходка Алексеевой, которая никогда не позволяла даже старикам отвозить себя по ночам из театра, удивила Владимира Александровича, и ему ничего не оставалось более, как усадить её в свою карету и почти молча довезти до дома. Но это было ещё не всё. Подъезжая к своей квартире, окна которой были ярко освещены, Алексеева просила Зарежского зайти к ним, говоря, что она и мать давно хотели заманить его к себе. И этот случай был началом его знакомства с Алексеевой и её вдовой матерью, титулярной советницей Дубасовой, игравшей в той же труппе первые роли старух.

В начале весны небогатым казанским помещиком Аверковичем в С… была сформирована новая труппа для загородного театра[105], в состав которой вошли Алексеева и Никитина. И так как Аверкович желал блеснуть, то им приглашены были известный в то время оперный певец Климовский[106] и многие драматические артисты императорских театров, и даже европейская знаменитость Олдридж[107].

Хотя загородный театр и был всегда полон, но содержание такой блестящей труппы превышало доходы, и Аверкович, находясь в безвыходном положении, обратился к Зарежскому, как известному того времени театралу, который, имея постоянную ложу, очень часто приезжал из своего имения за 40 вёрст от города, просиживая до конца спектакля, и уезжал прямо из театра обратно в деревню. Владимир Александрович, всегда называвший деньги бренным металлом, передал тут же несколько тысяч Аверковичу.

Такая щедрость Зарежского не могла не остаться без пересуд и общество, стараясь найти этому причину, остановилось в этом случае на Алексеевой, которая, не скрывая высказывалась при всяком удобном случае о своих к нему симпатиях.

Осень того же года Зарежский последний раз провёл в Кузьминске и оставил службу там предводителя, и более туда не возвращался. В то же самое время Владимир Александрович лишился своего соседа брата жены Готовцева, который продал Бековку пензенскому помещику Сальникову[108], переехав с семейством в город.

Павел Васильевич Сальников, отставной гусарский поручик, только что перед этим женился на дочери генерала Бугаева[109] Вере Ивановне, большой музыкантше, обладавшей замечательным голосом.

Они не замедлили познакомиться с Зарежским и знакомство это перешло в дружеские отношения, которые продолжались и по переезде зимой обоих семейств в губернский город, где Сальников даже снял квартиру рядом с домом Зарежских.

Вера Ивановна, имея большое влияние на обожавшего её мужа, делала всё что хотела, и, перезнакомившись с обществом, устраивала у себя обеды, рауты и музыкальные вечера. Ей было около 25 лет и, хотя она была далеко не красавицей, но, при её кокетливости, воспринималась чрезвычайно интересной. Чёрные жгучие глаза Веры Ивановны и реаu bronze[110] напоминали обитательниц киргизских степей, но главное её очарование заключалось в её сильном, богатом контральто. Участие её в благотворительных концертах привлекало всегда много публики и особенно мужчин.

Сальников, богатый человек, бывший гусар, любил покутить и сорил деньгами, проигрывая в банке солидные суммы. Но Вера Ивановна никогда не выражала своего неудовольствия, хотя муж почти каждый день возвращался из клуба далеко за полночь, так как сама безгранично пользовалась свободой и была довольна отсутствием мужа во время её вечеров, потому что Павел Васильевич, будучи человеком в высшей степени честным и симпатичным, в то же время был весьма недалёкий. И нередко случалось, что он, покутивший на своих вечерах, становился на колени перед женой и, целуя её пальчики, рассказывал гостям о своей безумной к ней любви, намекая и о каких то особенных её качествах как женщины. Тут Вера Ивановна выходила из себя и со сверкающими глазами тигрицы убегала от него в другую комнату, прося гостей засадить мужа за карты, что только и избавляло её от этих страстных супружеских излияний.

Мари Зарежская на вечерах Сальниковой в эту зиму была не более двух раз, хотя Вера Ивановна, пользуясь и в городе ближайшим соседством, часто приходила к ним по нескольку раз в день, советуясь и показывая свои беспрестанно менявшиеся туалеты перед визитами, балами, концертами и пр., и проводила у Зарежских все свои свободные вечера.

Когда же Мари заболела страшнейшим ревматизмом, то Вера Ивановна, несмотря на её светскость, не только перестала появляться в обществе, но и целые ночи проводила у изголовья больной и, отбросив свои причуды избалованной роскошью женщины, даже нередко спала на постланном тюфяке на полу у кровати больной.

 

III.

 

У Буркиных, с которыми Зарежский не виделся семь лет, произошли за это время большие перемены. Миллионный процесс по синеморским промыслам был ими выигран и Михей Максимович ежегодно по нескольку месяцев путешествовал по святым местам, отдавая тайно от жены по нескольку десятков тысяч монастырям.

Узнав об этом, Татьяна Васильевна просила старших сыновей и зятя Скорбутова урезонить Михей Максимовича, но они посоветовали ей разойтись с мужем, чего, однако же, эта бесхарактерная женщина не сделала и, примирившись с супругом, ставила им же этот недружелюбный совет в упрёк.

Такой оборот дел смутил будущих наследников миллиона, и они, желая загладить свой промах, стали подобострастно смотреть на дальнейшие поступки Михей Максимовича. Так что следующая поездка Буркина на богомолье вызвала самое нежное внимание этих родственников. Старшая дочь со своим мужем Скорбутовым и жена Владимира Готовцева Ирина Григорьевна заботливо сами укладывали в чемодан его вещи, а при расставании все они даже прослезились.

Буркин отсутствовал несколько месяцев. Побывал на Афоне, в Иерусалиме и, наконец, пожертвовав от имени жены 50000 рублей на вновь открывшуюся отдалённую женскую обитель[111], записал там в религиозном экстазе её настоятельницей.

По возвращении мужа Татьяна Васильевна получила от высшего духовенства той местности, где открывалась обитель, форменную бумагу с выражением благодарности за это пожертвование и извещение о утверждении её в этом звании.

Этот курьёзный случай вызвал целую семейную бурю и, так как наученные опытом сыновья и Скабуров уклонились от резкого вмешательства в это дело, то Татьяна Васильевна решилась собрать у себя в доме полный семейный совет. Для чего после многолетнего разрыва с Зарежскими она приехала к нему и, сознаваясь в опрометчивости своего замужества, со слезами просила Владимира Александровича подать ей в этом случае руку помощи.

Впечатлительный Зарежский несмотря на прежнее недоброжелательство тёщи отнёсся к ней в этом случае с полным почтением и не замедлил приехать в её дом с женой в назначенное время. Там он застал всех её родных.

Буркин, не зная, чему приписать появление Зарежского, бросился к неожиданному гостю с распростёртыми объятиями и Владимир Александрович, относясь к нему до его женитьбы на тёще всегда симпатично, не оттолкнул его. Татьяна Васильевна, возмущённая таким обхождением с её мужем, начала за это упрекать Зарежского и обвинять мужа в ограблении её в пользу монахинь. Сцена эта казалась сначала смешной, так как Буркин, улыбаясь, только отмалчивался, но когда Татьяна Васильевна в своём азарте плюнула ему в лицо, то он, взяв её за руку, хотел вывести в соседнюю комнату. Наречённая игуменья, сопротивляясь, упала на пол, крича о помощи. Но освирепевший, в свою очередь, супруг, протащил её по паркету через всю комнату и, бросив в зале, затворил за ней дверь. Нежные родственники поспешили уходить из дома, но Зарежский не выдержал этой недостойной сцены и позвал прислугу, с помощью которой и удалил Буркина со двора, а Татьяну Васильевну с её малолетним сыном на другой же день перевёл в меблированные комнаты, сдав дом её под открывшийся коммерческий клуб[112].

В городе в это время известны были двое юродивых: Антонушка, парень лет 30‑ти, появившийся неизвестно откуда с детства, и пятидесятилетняя Настя, которая каждый день являлась на базар кормить голубей. Она была всегда одна, Христа ради, в изношенных дамских платьях не по росту и в старомодной шляпе с целой оранжереей на ней ярких цветов. Верстах в пяти от города за мужским монастырём[113], в горах, у них была пещера, украшенная иконами с лампадами и даже паникадилом. Тут они жили и молились.

Буркин, как оказалось, часто посещал их и значительно способствовал их обстановке, почему, после того как он был удалён из дома жены, он отправился прямо туда, где, поселившись, тоже начал юродствовать и, надев на себя подрясник и скуфью[114], посыпал улицы города овсом, окружённый стаей голубей. Узнав об этом, Зарежский настоял, чтобы тёща выдавала Буркину определённое ежемесячное содержание.

Татьяна Васильевна, успокоившись, наконец, насчёт целости своих оставшихся капиталов и, отделавшись от чести быть настоятельницей монастыря, стала снова посещать дом Зарежских и, прогостив затем у них в деревне лето, снова принялась сеять раздор в семье дочери, возбуждая на этот раз её ревность к соседке Сальниковой.

Мари, при её скрытом характере, хотя и не показывала своих сомнений в верности мужа, но становилась задумчивой и печальной, чего не мог, конечно, не заметить муж и сильно любившая её Александра Степановна.

Зима 1862 года была не менее оживлена при вторичных дворянских выборах С… губернии во время реформ, и многим из предводителей пришлось уступить свои места новым лицам, причём самым значительным по числу дворян уездом при губернском городе был избран в уездные предводители Зарежский заочно, так как он в это время был сильно болен, страдая ревматизмом головы с воспалением мозговой оболочки.

Этот заочный почётный выбор Зарежского, который до утверждения губернского предводителя государем должен был заступить его место, дал повод его врагам начать против него злобный поход. Губернатор князь Ущербов, задержав утверждение Зарежского в должности, отправился с избранным в губернские предводители Слепуховым[115] в Петербург, где объяснили министру внутренних дел[116], что Зарежский находился накануне сумасшествия. Слух об этом дошёл до города С…. Воспользовавшись этим, родственники жены Зарежского с её матерью и Скорбутовым во главе подали о том же заявление управляющему в это время губернией вице — губернатору Перешникову[117] ходатайствуя о назначении опеки над имением Зарежского. Причём Татьяна Васильевна, найдя, что это самый подходящий момент для осуществления давно таившегося в её голове желания развести дочь с мужем, пустила в ход всю свою хитрость, которая и удалась ей.

Владимир Александрович в это время совсем уже выздоравливал, но ещё не выходил на воздух и, ослабевший после болезни, большую часть времени проводил в вольтеровском кресле, а Мари читала ему вслух, сидя у его ног на полу на вышитой ей подушке. Зарежский, хотя и знал, что мать и родственники жены, кроме старшего брата, относятся к нему неприязненно, потому что Мари не раз просила не отпускать её к ним, так как она слышит там о муже одно только дурное, тем не менее, он уговорил её навестить Татьяну Васильевну, так как Мари уже несколько недель её не видела.

На этот раз Мари отослала карету домой. Обстоятельство это хотя показалось Зарежскому странным, потому что жена его последние годы не оставалась нигде без него долго, а тем более теперь, когда он не выходил из дома, но, тем не менее Зарежский просил гувернантку не ждать жену к обеду и накормить детей. Прождав же Мари до вечера, он послал за ней лошадей и был удивлён докладом лакея, что у Татьяны Васильевны он барыни не нашёл и где она, ему не было сказано.

Объясняя этот ответ только раздражением тёщи, от которой Мари могла уехать к сестре или старшему брату, Владимир Александрович всё ещё её дожидался и взволнованный ходил по комнатам, не заметив в нервном возбуждении даже наступления утра следующего дня. Когда же приехал домашний врач, ежедневно посещавший его семейство, то, измученный всевозможными предположениями, Зарежский, с согласия доктора, поспешил сам к тёще, узнать в чём дело, и был поражён её словами, что Мари больше к нему не вернётся, так как она узнала, что Зарежский будто бы уже два года находится в самых близких интимных отношениях с Сальниковой. Узнав причину отсутствия жены и убеждённый, что это не более, как происки тёщи, Зарежский с улыбкой простился с ней и поехал к старшему брату Мари Владимиру Готовцеву, жена которого дружила с Мари, но тоже неприязненно относилась к нему, вторя в этом случае младшему брату Мари Ардалиону. И едва он вошёл в залу Готовцевых, как из будуара Ирины Григорьевны выбежала Мари и, рыдая, бросилась на шею к мужу со словами:

‑ Володя, Володя, зачем нас хотят разлучить, мы так любим друг друга! Ведь я просила тебя не пускать меня …

Но не успела она кончить этой фразы, как из той же комнаты явилась Ирина Григорьевна и Милица Михайловна, которые увели едва стоявшую на ногах Мари, сказав, что ей надо успокоиться и что она скоро выйдет. Но это скоро оказалось очень долгим, и слышны были только рыдания Мари и крупный разговор её утешительниц.

Наконец, совершенно оправившись, Мари медленно вышла к мужу и, наэлектризованная советами этих своих родственниц, докторальным тоном начала излагать условия, на которых она может вернуться домой. Первым требованием её было избавить её от всяких женских знакомств. Потом, чтобы муж сложил с себя заведование не только её имениями, но даже своим собственным, чтобы он выдал ей с детьми отдельный вид, как получила её невестка. На все эти требования Зарежский улыбался, целуя её и изъявляя полное своё согласие. А когда Мари с надменностью предупредила мужа, что затем она вернётся к нему не прежней покорной женой Машей, но самостоятельной Марьей Михайловной, Зарежский вспыхнул от гнева и, сказав, что двери его дома откроются только для прежней покорной жены Маши, поспешно удалился, и это было последними минутами их девятилетней супружеской жизни.

Характер Зарежского был таков, что он любил только тогда, когда его любили, и потому последние слова жены, к которой он был безгранично привязан, сразу погасили в нём его сильное чувство и он, вернувшись домой только обиженным, тут же отослал жене с дворецким всё, что ей принадлежало.

Двор загроможден был отправляемой к ней мебелью, экипажами прочими вещами, в числе которых был изящно сделанный сундучок красного сафьяна с серебряными угольниками и гербом на середине крышки. Он переполнен был массой серебряного чайного и столового сервиза, вместе с которыми лежали её драгоценности и пакет с несколькими десятками тысяч денег в процентных бумагах. И, забыв в свой запальчивости, что он с четырьмя детьми остаётся без копейки, Владимир Александрович должен был даже на расход следующего дня занять у своего родственника.

На другой же день весь город уже знал об этом происшествии, так как подобные случаи в то время были очень редки.

Затем Владимир Александрович, измученный различными думами, не выходил несколько дней из дома, утешаясь лишь только ласками своих малюток детей, из числа которых Марусе было только ещё два года[118]. Они беспрестанно терзали его душу вопросами, где мама и когда она приедет. После каждого звонка в передней бежали встречать её, а так как в это время не приказано было никого принимать, то они в недоумении забрасывали отца новыми вопросами. Особенно же интересовала их пустота комнат, так как Владимир Александрович большую часть мебели отослал жене.

Когда же гувернантка со старшими дочерьми отправлялась на прогулку по городу, то маленькая Маруся спрашивала, почему же её не катают в карете, и на ответ отца, что всё отослано маме, которая ушла от них, Маруся плакала и звала мать. Но звать её долго не пришлось, так как тут же вскоре Маруся была похищена матерью с помощью своей любимой горничной.

В эти дни в числе приезжавших был два раза управляющий губернией Перешников и, узнав, что Зарежский не принимает никого, уведомил его, что ему нужно переговорить с ним по делу. На следующий день, долго просидев у Зарежского, который передал ему подробности своей семейной драмы, Перешников, убедившись в нормальном состоянии его ума, показал ему заявление родственников жены, требовавших установления над ним и его имуществом опеки.

Владимир Александрович, возмущённый такой низостью тёщи и Скабурова, который, к тому же, был ему обязан своей женитьбой и своим положением, мысленно поклялся добиться власти и показать им себя.

На другой же день Зарежский письменно ходатайствовал у управляющего губернией о немедленном назначении подлежащей комиссии для освидетельствования его в умственных способностях, что тут же вскоре и сделано было в губернском правлении врачебным отделением в присутствии Перешникова и исправлявшего должность губернского предводителя дворянства. Все присутствующие были возмущены наглой выходкой родственников жены Зарежского, желавших сделать его сумасшедшим, и советовали ему начать против них процесс, а также и привлечь к ответственности за похищение ребёнка.

Но Зарежский поступил иначе и, получив от управляющего губернией копии его освидетельствования и баллотировочного списка о выборе его в уездные дворянские предводители, отправил их по двуконной эстафете в 1‑й департамент правительствующего сената, подробно изложив в прошении все эти каверзы и интриги.

Сенат не замедлил рассмотреть это дело и, утвердив Зарежского в должности уездного предводителя, прислал о том управляющему губернией указ.

Извещённый об этом, Зарежский поспешил вступить не только в должность уездного, но и исполняющего должность губернского предводителя, так как Слепухов всё ещё не возвращался из Петербурга, дожидаясь утверждения его государем.

Но интрига родственников продолжалась и Скабуров, получив ранее, благодаря Зарежскому, должность члена от правительства Съезда мировых посредников, так настроил своих коллег, что когда они получили повестки от Зарежского о назначенном съезде, то прислали к нему секретаря сказать, что не желают заниматься под его председательством. В ответ на это Зарежский послал ко всем мировым посредникам в числе пяти лиц секунданта, вызывая их на дуэль.

Мировые посредники, предполагая, что этот вызов на дуэль, ввиду её запрещения, поможет им отделаться от Зарежского, заявили о том Перешникову, и он должен был послать по поводу всего случившегося подробную телеграмму министру внутренних дел, но тот, в свою очередь, обязал управляющего губернией ввести в должность Зарежского. После чего уездный съезд мировых посредников был назначен уже самим управляющим губернии, который, прибыв на съезд вместе с Зарежским, объявил мировым посредникам распоряжение и просил Зарежского занять председательское кресло.

При таких тяжёлых условиях началась общественная служба Владимира Александровича, но он решил побороть все препятствия, что ему впоследствии и удалось.

Вскоре возвратился из Петербурга губернатор князь Ущербов, который, видимо, желая загладить свои неудавшиеся попытки против Зарежского, первый сделал ему визит, высказывая удовольствие, что видит его предводителем. Отплачивая визит, Владимир Александрович счёл своей обязанностью явиться к губернатору в мундире предводителя. И, как исправляющий должность губернского предводителя, Зарежский, подписав отдельный вид на жительство своей жене со всеми детьми, просил засвидетельствовать свою подпись губернатора, и на другой же день, благословив каждого из детей особой иконой, отвёз их к жене. Прощание его с детьми было очень трогательно: держа в своих рученьках образочки, малютки плакали и просили папу оставить их у себя, но Зарежский, любивший когда‑то жену, хотел этим отплатить ей за её прежнюю к нему привязанность. Об этой встрече супругов говорить много нечего, можно лишь упомянуть, что Владимир Александрович, поклонившись только, уже называл жену по имени и отчеству.

В июне в день своего рождения[119] Зарежский пожелал, как и всегда, пробыть в своей деревне, и был грустно настроен, что в первый раз ему придётся провести этот день как мужу без жены и отцу без детей.

К этому дню в Отраду приехали его мать и семейство сестры[120], а так как тут же явился к нему с поздравлением исправник Кочетков[121], то вновь подъехавшая к дому тройка и была принята за приезд кого‑нибудь из служащих. Но радостный крик детей Зарежского, которых гувернантка выгружала из дорожной коляски, заставил всех поспешить на подъезд. Детишки обнимали отца и целовали его ручки, а малыши повисли к нему на шею и, перебивая друг друга, все разом торопились рассказывать, что мама всего, всего прислала с ними.

Вскоре подъехал и сосед Сальников и, объяснив, что жена не совсем здорова, передал её поздравление. Он, всегда весёлый, был на этот раз расстроенным и поторопился уехать домой, ссылаясь на какие то дела, захватив даже с собой исправника.

Сальников, пообедав у себя с исправником, порядочно подпил и, когда проводил своего гостя, начал подсмеиваться над женой, что ей не пришлось этот день провести у Зарежского, как бывало прежде, добавляя, что недаром его жена оставила из ревности к ней. Вера Ивановна хотя и была женщина интересная, но во время раздражения становилась похожей на тигрицу и, сверкая глазами, всегда давала сильный отпор своему супругу. Так как перебранка их на этот раз имела подкладкой ревность, то сцена эта закончилась и для них полным разрывом, тем более что Сальников, не стесняясь присутствием прислуги, наговорил ей много дерзостей, разорвал бывшую в альбоме карточку Зарежского и, в довершение ко всему, отправился в её спальню, осквернил там камин, велел заложить лошадей и уехал в город. Ссоры у Сальниковых происходили не редко, но кончались всегда примирением, так как Павел Сергеевич возвращался к жене с покорной головой и, становясь на колени, целовал ей руки и ноги. Но ссора на этот раз настолько с его стороны была грубой, что возврата к прежним отношениям не могло быть. И Вера Ивановна, как владелица Бековки, осталась в деревне, куда её богатый муж не подумал даже прислать её вещей из городской квартиры.

Зарежский, получив тут же уведомление от Слепухова о вступлении им в должность губернского предводителя, оставался также некоторое время в деревне, отдыхая после всех передряг в кругу семьи своей сестры и матери, дети же, напутствуемые его благословением, вскоре должны были уехать к своей матери.

Недели же через две после этого, когда Зарежскому пришлось остаться уже одному в деревне, он получил письмо от Веры Ивановны, которая, передав о своём разрыве с мужем, просила Владимира Александровича приехать к ней в Бековку, где он и застал только что прибывшего из Западного края её брата, начальника корпусного штаба. Вера Ивановна и её брат, негодуя на родных Мари, замешавших Сальникова в свою распрю, причиной чего произошло два семейных разрыва, решили, что для Веры Ивановны не представляется возможным далее находиться в этой губернии, почему тут же послали публикацию о продаже имения. Оба они, утешая Владимира Александровича в его одиночестве, предложили ему остаться у них в Бековке. И так как после этого они делали почти ежедневные прогулки в Отраду, которая была всего в полуверсте, и встречали знакомых, приезжавших к Зарежскому как предводителю дворянства, то мнение о близости отношений Владимира Александровича с Верой Ивановной укоренилось в обществе.

Когда брат Сальниковой уехал к месту своего служения, то двоим покинутым соседям не оставалось ничего более, как утешать друг друга. Вера Ивановна, которая вскоре затем переехала к этому женатому брату, настаивала, чтобы и Зарежский нашёл способ перебраться к ним в Западный край. Но Владимир Александрович, потерпевший крушение в своей семейной жизни, далёк был от мысли связывать себя какими бы то ни было новыми узами. Поэтому даже на интимные письма женщин, у которых он впоследствии он имел большой успех, Владимир Александрович отвечал также осторожно, что при всём желании нельзя было уловить какой либо интимности.

Возвратившись в губернский город, Владимир Александрович одинокий погрузился всецело в дела и в службу, и, мало по малу успокаиваясь со своим семейным горем, терял свою прежнюю привязанность к Мари. Глубокое чувство к ней его обожания настолько перешло в неприязнь, что когда через несколько месяцев у них родился сын, то он не видел его и детей своих около года. Мари, удрученная этим обстоятельством, решила, оставив детей, на неделю уехать с Ириной Григорьевной в Новгород, рассчитывая, что в её отсутствие смягчится отцовское сердце. Действительно, как только Владимир Александрович узнал об отъезде Мари, как поспешил обнять своих детей.

Свидание это было очень трогательно. Малютки со слезами радости бросились в объятья отца. Когда же к нему няня поднесла крошечного Володю и ребёнок протянул к нему свои ручки, то отец не выдержал, и по его лицу скатилась слеза. Он взял ребёнка к себе на руки и крепко ‑ крепко его целовал.

Около месяца Владимир Александрович всё свободное от служебных занятий время проводил со своими детьми. И когда гувернантка, которой были поручены дети, сообщила ему о скором возвращении Мари, то он, простившись с детьми, благословил Володю фамильным образком, надел ему на шею большой медальон с портретом матери и всунул в его ручки указ о причислении его к дворянскому роду Зарежских[122].

В это время уже начинались реформы царствования Александра II, и на долю Зарежского выпал нелёгкий труд: введение в действие различных положений. При открытии же первого земского собрания он, как председатель, настолько действовал умиротворяющее в самый разгар страстей различных партий и так умело способствовал установлению новых порядков, что по окончании работ этого собрания ему дан был обед, сначала гласными, а затем и дворянством уезда с речами и различными овациями. И прежние враги Зарежского, не стесняясь, говорили, что они становятся под его знамёна. При таких условиях и шла затем вся остальная его общественная служба.

Затем Зарежский почти всю свою жизнь нёс общественную службу и много лет был предводителем дворянства уездным и губернским и, одновременно с этим, был и председателем земской управы, и председателем съезда мировых судей. Но несмотря на трудности работ сразу по всем этим должностям, он не чувствовал себя утомлённым и охотно соединял общество в доме дворянства, устраивая там балы и маскарады, что способствовало его успехам среди женщин.

Ряд губернаторов, которые переменились за время долгой общественной службы Зарежского, дорожили хорошими с ним отношением, всегда исполняя малейшие его просьбы. Поэтому дворянство видело в нём твёрдую опору. Всё это вместе заставило Мари и её родных почувствовать свои ошибки, и после неудачных попыток соединить супругов, мать Мари Татьяна Васильевна, не посещая ранее никогда своей дальней большой вотчины Пыльновки, даже поселилась там, выстроив женский монастырь, где впоследствии и была похоронена вместе со своим вторым мужем Буркиным, который под конец своей жизни несколько раз был высылаем из Петербурга, где добивался свидания с императором Александром II, желая предупредить его о надвигающихся на Россию несчастиях. И когда затем Буркин был освидетельствован вследствие религиозного помешательства, то он здраво отвечал на все вопросы, но, подписывая их, назывался посланником божьим, а в мире коллежским асессором Миною Максимовичем Буркиным.

Зарежский, совершенно сроднившись с мыслью никогда более не сходиться с Мари, однако же, не мог жить вполне на холостую ногу, так как и в ранней молодости никогда не участвовал в кутежах, и был слишком брезглив, чтобы близко сходиться с неинтеллигентными женщинами. Это придавало ему интерес в глазах прекрасного пола вообще и, как преданье говорит, немного милых барынь устояло от этого соблазна. Но, так как его успех не ограничивался замужними женщинами и вдовушками, то были даже два случая, когда он был не против снова попытать счастья в семейной жизни. Первый случай ‑ это когда местным губернатором был князь Дамарин[123], старшая дочь которого Мери заставила задуматься Владимира Александровича. Он в семействе князя был почти своим человеком, но жена Зарежского не хотела дать своего согласия на развод. Другой, более интересный случай был много позже и выпал на его долю в Москве.

Владимир Александрович вскоре должен был поехать в Петербург по делам дворянства и земства. Побывав в министерских сферах и благополучно окончив всё, что следовало, он заехал там к матери Веры Ивановны Салтыковой, от которой, узнав, что её дочь должна в этот день с вечерним поездом приехать из Вильно, отправился на вокзал её встретить. Каково же было его удивление, когда Вера Ивановна вышла из вагона под руку с каким то кавалергардским молодым офицером. Зарежский, сидя в тени недалеко от входной двери, хорошо слышал, как они говорили друг другу «ты» и видел, как, прощаясь, крепко расцеловались. Тут Зарежский поспешно подошёл к ней и с усмешкой приветствовал её новую дружбу.

Понятно, как сконфужена и ошеломлена была Вера Ивановна этой неожиданной встречей, хорошо понимая, что после этого дальнейшее домогательство её о переходе Зарежского в Вильно уже не могло иметь места. Но, как женщины вообще изобилуют слезами, она в этот момент пролила их немало в радостной встрече тоже с любимым человеком и даже не затруднилась броситься к нему на грудь, высказывая своё счастье при этой неожиданной встрече. Затем, отправившись с Зарежским в отель «Belle‑vue», где он остановился, чистосердечно покаялась ему в своих грехах, сваливая их на неуверенность в том, что Владимир Александрович её не забыл.

Впоследствии, когда муж её уже умер, Вера Ивановна вышла замуж за этого кавалергарда Ромахина, который, получив затем гражданские чины, имел видную штатную должность при дворе.

Возвратясь в свою губернию значительно облегчённым в своих отношениях к Вере Ивановне, Зарежский чувствовал себя вполне свободным и, при его манере не ухаживать ни за кем особенно, а быть со всеми только любезным, он за этот значительный период времени своего одиночества приобрёл благосклонность очень многих барынь высшего круга, из числа которых хотя он и давал преимущество молодым вдовушкам, но, грешным делом, не отталкивал от себя и замужних.

Одна из последних, Анна Михайловна Мидевиль, девятнадцатилетняя супруга артиллерийского полковника[124], маленькая стройная брюнетка, обращала на себя общее внимание своей наружностью и своими туалетами, являясь на балы то в костюме Марии Антуанетты, то полькой в оранжевой конфедератке. Особенно она была интересна во время мазурки, и прочие барыньки с завистью смотрели, как кавалеры её приглашали нарасхват, но она, не довольствуясь этими своими успехами, задумала, во что бы то ни стало, заставить протанцевать с собой мазурку распорядителя дворянских балов Зарежского, который под предлогом раненной ноги, отказывался от танцев, исключая редких случаев посещения города высочайшими особами.

И вот Мидевиль, приглашавшая не раз Зарежского, как и другие барыни, только посидеть с ней во время кадрили, добилась, наконец, того, что Владимир Александрович во время мазурки прошёлся с ней один тур, сделав это после её шутливого обещания беспрекословно исполнить всё, что бы он не потребовал. Конечно, эта мазурка не прошла даром для Зарежского, и ревнивые замечания на этот счёт милых барынек, как предание говорит, ускорили с ним их сближение. Что же касается бравого артиллерийского полковника, то женская хитрость Анны Михайловны усыпила его ревность, и их знакомство сделалось настолько коротким, что он, с полной верой в непогрешимость Зарежского, просил его приютить в деревне жену с подругой во время ухода артиллерии в лагерную стоянку.

На этом балу в дворянском собрании Зарежскому как хозяину пришлось уделить немало внимания супругам Полозовым[125]. Сам превосходительный Полозов был командирован министерством в губернию для расследования громкого жидовского дела[126] об умерщвлении христианских мальчиков, которые были найдены не только на окрестных островах на Волге, но даже и в городской квартире скорняка еврея, где обнажённый зарезанный шестилетний ребёнок был найден повешенным за ноги над шайкой, в которую стекала его кровь. Кровь эта, как тогда выяснилось, была рассылаема в разные части света для религиозных обрядов особой еврейской секты.

Юная супруга Полозова, в противоположность Мидевиль, обращала на себя внимание необычайной скромностью, так что маменьки ставили её в пример своим дочерям, а общество чуть на неё не молилось, видя её среди себя мягкой, деликатной и недоступной для ухаживания мужчин красавицей. В соборе, где она бывала с мужем в торжественные дни, её взор не отрывался от алтаря, и большую часть обедни она стояла на коленях.

В собрании же во время танцев мужчины обращались с ней как с нежным цветком, боясь, что излишним прикосновением они уронят себя в глазах этого неземного создания. Даже Зарежский, избалованный успехами у женщин, смотрел на неё, как на особое чудо, почему на этом последнем балу, не услыхав только от неё одной замечания о его мазурке с Мидевиль, сам хотел вызвать хотя её улыбку по этому поводу. Но скромная Елизавета Дмитриевна, едва улыбнувшись, перевела разговор свой на назначенный отъезд их на другой день в Петербург, озабочиваясь о здоровье своего утомлённого делами мужа ввиду трудного в то время десятидневного переезда до Москвы на почтовых по ухабам. При этом она как‑то особенно выразила надежду ещё увидеться с Владимиром Александровичем перед отъездом.

На другой день в гостинице «Россия»[127] собралось на проводы Полозовых лучшее общество и чиновный люд с губернатором во главе. Престарелые маменьки со своими прелестными дочками также не упустили случая ещё раз посмотреть на отъезжающую скромную красавицу, а молодые барыньки явились на те же проводы, плохо скрывая своё удовольствие, что, наконец, они избавятся от этой опасной соперницы.

Начало уже вечереть, когда камердинер Полозовых, подав поднос с бокалами шампанского, громко доложил, что почтовые лошади заложены и хозяева, напутствуемые различными пожеланиями, вместе с провожающими направились к экипажам. Причём Елизавета Дмитриевна, уже совсем одетая по дорожному, под предлогом забытого ей своего маленького образка, вернулась в одну из комнат, занимавшихся ими номеров гостиницы, и, так как Зарежский, видимо, не желавший усаживать её в возок, ещё оставался в это время один в комнате, то она, неожиданно крепко обняв его за шею и поцеловав, шепнула ему два слова:

‑ Жду в Москве, гостиница Шевалдышева!

Понятно, как Зарежский был ошеломлён этим пассажем почти святой женщины и, возвратясь к себе, он долго не мог решиться на эту авантюру, которая, помимо длинной и холодной поездки по ухабам, сильно задевала его самолюбие – скакать в такую даль ради женской прихоти.

Так прошла целая неделя и Владимир Александрович, углублённый в текущие дела по службе, готов был забыть об этом неожиданном происшествии, но, получив с почтой письмо без подписи, где снова говорилось: «Я вас жду в гостинице у Шевалдышева, одна без мужа», он, наконец, решился взять отпуск и отправился в путь.

 

Сведения об авторах: Плешаков Иван Николаевич – преподаватель Саратовского военного института Внутренних войск МВД РФ; Кумаков Андрей Вадимович – предприниматель, краевед.

ПЛЕШАКОВ Паспорт 63 03 557170. Выдан 30. 01. 2003 г. Советским РОВД Саратовской обл. Страх. свидетельство обязательного пенсионного страхования 128‑736‑171‑79. ИНН 643302112205.

 

[1] Имеется в виду Соборная (им. Н. Г. Чернышевского) пл.

[2] Большая Кострижная (ныне ул. Сакко и Ванцетти), дом 4.

[3] Анна Степановна Шомпулева, в девичестве Долгово‑Сабурова.

[4] В. А. Шомпулев находился на Кавказе с 1849 по 1851 г. Был ранен и награждён Знаком отличия Военного ордена Святого Великомученика Георгия Победоносца, более известного как «солдатский Георгиевский крест».

[5] Д. Приют, ныне не существует.

[6] С. Быковка, ныне в Саратовском р‑не.

[7] Латрык – река бассейна Дона, приток Медведицы.

[8] Дворянской семьи Быковых, представительницей которых была бабушка автора по матери.

[9] С. Старый Чирчим в Кузнецком уезде, ныне в Пензенской области.

[10] Саломон Пётр Иванович (1819 ‑ 1905) ‑ племянник Алексея Петровича Иванова, мужа Екатерины Антоновны Шомпулевой. Сенатор (1864). Член Государственного совета (1889).

[11] Волконский Петр Михайлович (1776 ‑ 1852) — светлейший князь, в 1826 ‑ 1852 гг. министр императорского двора и уделов, с 1850 г. генерал‑фельдмаршал.

[12] Фон Швенцон (Саломон) Ольга Ивановна (1824 ‑ 1856), начальница саратовского института благородных девиц (с 8 июня 1854 г.), вдова полковника Швенцона и сестра П. И. Саломон.

[13] Шифр – почётная награда в виде вышитого на платье вензеля императрицы.

[14] Готовицкий Михаил Иванович (1789 — 1852), ротмистр Изюмского полка, находившегося в 1821 ‑ 1826 гг. в Саратовской губ. Вышел в отставку и женился на дочери откупщика ‑ миллионера Хрисанфа Ивановича Образцова (1776 ‑ 1849) Пелагее (1803 ‑ 1886), унаследовавшей половину состояния отца.

[15] Готовицкая (Образцова) П. Х. См. выше.

[16] Образцов Х. И. В 40‑е гг. XIX в. он принимал участие в поиске золота в Восточной Сибири.

[17] Готовицкий Виктор Михайлович (1829 ‑ 1909). Владелец имения в с. Быковке (12 душ дворовых и 78 душ крестьян), доставшегося ему в 1857 г. от сестры подпоручицы Марии Михайловны Шомпулевой и в 1858 г. от статского советника А. Д. Горохова по случаю неуплаты им долга. В 1856 ‑ 1877 гг. секретарь губернского дворянского собрания, член различных благотворительных обществ. Позднее жил в имении в с. Грязнуха Камышинского уезда.

[18] Лутовинова Глафира Григорьевна (1830 ‑ 1875), новгородская дворянка, по матери графиня Головина.

[19] Готовицкий Аркадий Михайлович (1837 ‑ 1889).

[20] Готовицкий Хрисанф Михайлович (1847 ‑ 1919) Предводитель дворянства Камышинского уезда, земский начальник, полицмейстер Саратова.

[21] Готовицкая Мелитина Михайловна.

[22] Готовицкая Мария Михайловна.

[23] Поповка – волостное село Саратовского уезда.

[24] Грязнуха – село Камышинского уезда Саратовской губ., ныне с. Вишнёвое Волгоградской обл.

[25] Готовицкие жили в одном из красивейших особняков Саратова, более известном по имени первого владельца как дом Баратаева.

[26] В Саратове жила сестра П. Х. Готовицкой Дарья, по мужу Тюльпина (ок. 1800 ‑ 1873) и племянник Хрисанф Петрович Образцов (1836 ‑ 1915).

[27] В. М. Готовицкий с 1855 г служил в Лейб‑гвардии Уланском Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича полке.

[28] Фр.: один на один, глазу на глаз.

[29] Башмаков Александр Дмитриевич (1825 ‑ 1888), впоследствии Одесский губернатор.

[30] Полк квартировал под Новгородом.

[31] Фр. мадам.

[32] Имеется в виду Мариинский институт благородных девиц.

[33] Сало – плывущие по реке комки намерзающего льда.

[34] У В. М. Готовицкого было доставшееся от жены имение в сельце Казачьем Крапивенского уезда Тульской губ.

[35] Имеется в виду курьер с театра военных действий в Крыму.

[36] Гритчано – ныне пос. Грицовский и железнодорожная станция Грицово Веневского р‑на Тульской обл.

[37] Глафира Григорьевна – жена В. М. Готовицкого.

[38] В Рязанской губернии М. И. Готовицкому принадлежало более 400 душ мужского пола крепостных.

[39] Аркадию было 18, а Хрисанфу 8 лет.

[40] Тюльпин Пётр Фёдорович (1789 ‑ 1859), купец первой гильдии, потомственный почётный гражданин, в 1845 ‑ 1846 и 1849 – 1852 гг. городской голова Саратова. Муж Дарьи Хрисанфовны Образцовой.

[41] Х. И. Образцов имел рыбные промыслы в Астраханской губ., которые в 1849 г. унаследовали дочери Пелагея Готовицкая, Дарья Тюльпина и внук Хрисанф Петрович Тюльпин.

[42] Друг дома

[43] Медицинские светила того времени: Овер Александр Иванович (1804 ‑ 1864), профессор терапевтической клиники в Московской Императорской медико‑хирургической академии и Московского университета, старший врач градской больницы. Иноземцев Федор Иванович (1802 ‑ 1869), выдающийся врач и общественный деятель.

[44] Лучшие петербургские мебельные мастера, работавшие в стиле классицизма, поставщики Двора Г. Гамбс (1761 ‑ 1831) и А. И. Тур. В середине XIX в. работали сыновья Гамбса.

[45] Поместья в с. Быковке Саратовского уезда, Новая Топовка и часть имения в с. Грязнуха Камышинского уезда.

[46] Мелитина Михайловна Готовицкая получила в приданое имение при с. Поповка Саратовского уезда.

[47] Ныне х. Готовицкий в Саратовском р‑не.

[48] Фамилия не изменена.

[49] Сарептский бальзам, очищенное хлебное вино, перегнанное на травах.

[50] С. Быковка Поповской волости Саратовского уезда.

[51] Буркин Мина Максимович.

[52] В частности, он находился под судом за оскорбление.

[53] Московский воспитательный дом (1763 – 1826) – учебное заведение для детей-подкидышей, в котором питомцы получали к совершеннолетию одну из специальностей, получали паспорта и возможность работать по всей Российской империи.

[54] Первый гражданский чин – чиновник XIV класса, коллежский регистратор.

[55] Петербургская ветеринарная академия.

[56] Мариинское земледельческое училище было открыто в 1865 г. в Николаевском городке (ныне Октябрьский городок), в нескольких километрах от него с. Слепцовка ‑ имение Ивановых.

[57] Принципалы – от латинского principalis – главный (хозяин).

[58] Доезжачий ‑ служитель, обучающий гончих собак, заведовавший стаей; в его ведении находились псари.

[59] Арапов Александр Николаевич, генерал‑лейтенант, в 1855 ‑ 1873 гг. пензенский губернатор.

[60] Мачевариани Пётр Михайлович (р. 1807) – племянник А. П. Иванова по его старшей сестре Екатерине, близкие знакомые автора.

[61] Подвывать ‑ подвывать волком, подзывать воем, приманивать или заставить отзываться, подражая голосом волчьему вою; подвывала, иногда бьет волков, подвывая их, а более узнает, где они держатся и сколько их, и затем делают облаву.

[62] Острова – в данном случае участки леса, находящиеся «островом» на открытом пространстве лугов и полей.

[63] Закуститься, образовать куст или группу; лоза – ствол кустарника.

[64] Стременной ‑ в псовой охоте, стремянный безотлучно при господине.

[65] Смычка ‑ смык или шмыг, однократное действие по глаголу с(ш)мыгнуть; смыкать, с(ш)мыгать.

[66] Выжлятник ‑ младший чин в псовой охоте, старший псарь, который водит стаю, напускает и сзывает ее; помощник его захлопщик.

[67] Тараки ‑ от тара, упаковка или обёртка.

[68] Обозрена ‑ увидена, найдена.

[69] Арника ‑ трава из семейства сложноцветных, применяется в народной медицине как кровеостанавливающее средство.

[70] Понориться ‑ спрятаться в нору.

[71] Хорт (муж.), хортица (жен.) ‑ борзая собака, ловчая, для травли. Хортыми собаками вообще зовут борзых с низкою, гладкою шерстью, для отличия от псовых и густопсовых, мохнатых.

[72] Щипец у борзой – рыло, место смыкания губ на скулах.

[73] Сведений об этом ребёнке не найдено.

[74] отчим

[75] Ольга Ивановна фон — Швенцон скончалась 29 марта 1856 г.

[76] Мейер (Саломон) Мария Ивановна, супруга генерал‑майора Петра Мартыновича Мейера. С их сыном Петром ‑ варшавским обер‑полицмейстером и ростовским градоначальником, В. А. Шомпулев поддерживал дружеские отношения.

[77] Игнатьев Алексей Дмитриевич, в 1854 ‑ 1861 гг. саратовский губернатор.

[78] Шомпулева Вера Викторовна (1858 – 1935). Замужем за саратовским нотариусом и гласным городской думы Александром Львовичем Морозовым (1845 ‑ 1920).

[79] Карточная игра.

[80] Борис родился 29 января 1859 г., умер малолетним. Валентина родилась 13 мая 1860 г.

[81] В действительности 16 января 1858 г. В. А. Шомпулев в губернском собрании был выбран депутатом от Кузнецкого уезда (ныне территория Пензенской обл.) и кандидатом в уездные предводители дворянства, а с 22 декабря 1860 г. по 24 февраля 1862 г., после увольнения Д. И. Хардина был предводителем дворянства этого уезда.

[82] Автор приукрашивает результаты выборов в свою пользу. В мемуарном очерке «Во время реформ императора Александра II» (Русская старина. 1898. № 10) он описывает события более объективно.

[83] Кузнецкий уезд, ныне территория Пензенской обл.

[84] Имеются в виду саратовские дворяне Дмитрий Иванович Хардин, Павел Александрович Жарский, Павел Петрович Галицкий и Виктор Иванович Жедринский.

[85] Щербатов Владимир Алексеевич (1822 ‑ 1888), князь, статский советник, камер‑юнкер, в 1858 ‑ 1859 гг. саратовский губернский предводитель дворянства, в 1863 – 1869 гг. саратовский губернатор.

[86] Корбутовский Павел Николаевич (1828 ‑ 1902), дворянин Царицынского уезда, служил в Камышинском и Царицынском уездном суде.

[87] Скибиневский Святослав Святославович, лейб‑гвардии штабс‑капитан, в 1848 ‑ 1860 гг. Царицынско‑камышинский уездный предводитель дворянства.

[88] У Николая Павловича Корбутовского было два брата Апполон и Николай.

[89] В Царицынском уезде Песковатской волости в с. Екатериновке Корбутовские владели 2750 десятинами.

[90]

[91]

[92] Прекрасная госпожа

[93] Здесь и далее фамилия Скорбутов меняется в рукописи на Скабуров.

[94] Столыпин Афанасий Алексеевич (1788 ‑ 1866), участник Отечественной войны 1812 г., в 1839 ‑ 1842 гг. саратовский губернский предводитель дворянства. Состоял председателем попечительства над городским театром и председателем комиссии по постройке его здания.

[95]Апис ‑ в мифах древних египтян бог плодородия в облике быка.

[96] Имеется в виду саратовский дворянин и конезаводчик Иван Петрович Зотов (1810 – 1864), гвардии штабс-капитан. Никакого отношения к декабристам он не имел.

[97] Слепцов Александр Павлович (1825 ‑ 1866), саратовский уездный (1858 – 1863), а затем губернский предводитель дворянства (1863 – 1866).

[98] Новое здание театра на Театральной площади было двухэтажным, построенным из дерева и было рассчитано на 750 зрителей. Представления начались 30 августа 1860 г. Сгорело в 1864 г.

[99] Игнатьев А. Д.

[100] В комиссию входили дворяне: А. П. Слепцов, А. А. Столыпин, И. П. Зотов, Т. Т. Емельянов, Г. К. Деконский; купцы: Т. Е. Жегин, Я. П. Славин, В. В. Гудков; полицмейстер М. А. Попов и архитектор К. В. Тиден – автор проекта городского театра, построенного в 1864 г. и существующего до нашего времени.

[101] Ныне Волжская ул.

[102] Игнатьева (Столыпина) Прасковья Александровна, племянница А. А. Столыпина.

[103] Игнатьева Екатерина Александровна (р. 1836).

[104] Вероятно, сын занимавшего пост военного министра с 1861 г. Дмитрия Алексеевича Милютина.

[105] Е. Н. Аверкович был антрепренером саратовских театров в сезон 1861 ‑ 1862 гг.

[106] Климовский (Оглоблин), Евгений Иванович (1824 ‑ 1866) окончил юридический факультет Московского университета, музыкант, поэт, друг и ученик А. Н. Островского. Работал в Большом и Александрийском театрах, с 1855 в провинции.

[107] Олдридж Айра (1805 – 1867), негритянский актер-трагик побывал на гастролях в Саратове  с 14 по 30 июля 1864 г. Он познакомил саратовцев с драматургией Шекспира, выступая на сцене летнего театра Шехтеля в ролях Отелло, Макбета, короля Лира и Ричарда III.

[108] Сальников ???

[109] Бугаев генерал

[110] Загорелая кожа

[111] Свято‑Троицкий монастырь при с. Грязнуха был основан на землях имения Готовицких.

[112] Купеческий (официально ‑ Коммерческий) клуб был открыт в доме Готовицкого на Приютской ул. 1 ноября 1859 г. Одним из старшин клуба был Хрисанф Петрович Образцов – племянник Пелагеи Хрисанфовны.

[113] Спасо‑Преображенский мужской монастырь находился у подножия Лысой горы, близ современной остановки «Стрелка».

[114] Скуфья – головной убор священнослужителей.

[115] С 27 мая 1863 г. должность губернского предводителя исправлял до баллотировки Александр Павлович Слепцов, затем был выбран и оставался на этой должности вплоть до своей смерти в 1866 г.

[116] Валуев Петр Андреевич (1814 ‑ 1890), впоследствии председатель совета министров.

[117] Перцов Александр Петрович (1819 ‑ 1896), в 1863 ‑ 1866 Пензенский и Саратовский вице‑ губернатор.

[118] Очевидно, описываемые события происходили весной 1865 г. Дочь Мария родился 10 марта 1863 г. Её крестником со стороны В. А. Шомпулева был А П. Иванов, а со стороны жены Г. Г. Готовицкая ‑ (жена В. М. Готовицкого). Сын Владимир родился 17 декабря 1865 г. Крестниками у него были родственники только со стороны Готовицких, старший брат Марии Виктор Михайлович и мать Пелагея Хрисанфовна.

[119] В. А. Шомпулев (р. 19 июня 1830 г.).

[120] У четы Ивановых к тому времени было трое детей: Дмитрий (1854); Анна (1859) и Елизавета (1862).

[121]

[122] Род Шомпулевых утверждён в дворянском достоинстве в 1843

[123] Гагарин Сергей Павлович, князь, в 1869 ‑ 1870 гг. саратовский губернатор.

[124] Дельвиг …

[125] Речь может идти о ком‑то из двух следователей по делу: А. К. Гирсе (1815 ‑ 1880), известном экономисте, впоследствии товарище министра финансов; или Н. С. Дурново.

[126] Обстоятельства дела передаются автором не точно. Обвинения остались не доказаны.

[127] Гостиница «Россия».

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *