Главная / Статьи / Герой нашего времени (Русский дворянин на Кавказе)

Герой нашего времени (Русский дворянин на Кавказе)

В 1904 году известный общественный деятель Саратовской губернии Виктор Антонович Шомпулев получил из рук Николая II орден св. Владимира III степени за более чем полувековую «отлично-усердную и ревностную службу»[1]. Выходя в отставку за два года до этой аудиенции, он имел чин поручика, хотя должность губернского предводителя дворянства позволяла ему в своё время получить ранг статского советника. Очевидно, что Виктор Антонович, как и большинство русских дворян XIX века гордился своим ратным прошлым. Император, в свою очередь, посчитал важным расспросить георгиевского кавалера о его службе на Кавказе[2]. Что же мог рассказать семидесятичетырёхлетний ветеран монарху о своей военной биографии?

Виктор Антонович родился в Саратове в 1830 году в дворянской семье. Отца он потерял ещё в младенчестве. В своих записках он впоследствии напишет, что отец «умирая и благословляя меня, сказал: будь военный и пролей кровь за Царя и Отечество. И этот завет его стал моей мечтой с самого раннего детства»[3]. Ребёнком уже от матери он узнал, что его отец, деды и прадеды были военными и участвовали в боях. Дед по отцовской линии по семейному преданию был венгерским гусаром[4], принявшим российское подданство, а дед по матери несколько лет состоял адъютантом великого Суворова[5]. Отец Виктора Антоновича будучи участником Отечественной войны 1812 года и заграничных походов, закончил свой боевой путь у стен Парижа[6].

Мать Виктора, овдовев в 27 лет, нужды не испытывала, поскольку имела за мужа полный пансион, а от родителей — несколько крепостных и небольшое имение под Саратовом. Однако, посчитала нужным дать сыну образование за казённый счёт. Сначала семилетний Витя был на три года определён в Александровский корпус для малолетних сирот в Царском Селе[7] —  учебное заведение созданное для подго­товки к поступлению в кадетские корпуса сыновей офицеров, погибших на службе. А отец Виктора умер в Саратове во время холеры 1830 года, исполняя должность начальника губернской жандармской команды. В 1840-м году Шомпулев был переведён в Павловский кадетский корпус[8], образованный в 1829 году из императорского во­енно-сиротского дома. В корпусе он был на хорошем счету и неоднократно подходил в качестве ординарца к императору Николаю I и великому князю Михаилу Павловичу[9], что, несомненно, укрепило в мальчике монархические чувства. Однако, Виктор Антонович пробыл в корпусе только шесть лет, закончив приготовительный и общий курс обучения. Заболев пневмонией, он оставил корпус и вернулся в Саратов, где около двух лет прослужил вне штата (без жалования) в канцелярии губернатора М. С. Кожевникова[10]. Впоследствии, в своих формулярных списках он пишет, что получил домашнее образование, не упоминания о неоконченном кадетском корпусе[11].

В феврале 1849 года восемнадцатилетний Виктор отправляется на Кавказ. Провожали его из дома старшей сестры (Большая Кострижная, ныне Сакко и Ванцетти 4), который она только что получила по наследству от своей двоюродной бабки — Марии Фёдоровны Дмитриевой[12]. Семья, собравшаяся на свадьбу Екатерины Антоновны, которая вышла замуж за единственного наследника обширного имения в селе Слепцовка Аткарского уезда — Алексея Петровича Иванова[13], провожала нашего героя на службу в действующую армию. Не исключено, что близкое знакомство Алексея Петровича с кавказским героем Николаем Павловичем Слепцовым подвинуло Виктора пойти служить именно на Кавказ.

Вспоминая последние дни перед отъездом, Шомпулев пишет о неудавшемся романе к некой девушке, отданной замуж за другого.  Это придало романтический оттенок его поступку. Очевидно это влияние М.Ю.Лермонтова, у которого: «Приезд его (Грушницкого) на Кавказ — следствие его роман­тического фанатизма … накануне отъезда из отцовской деревни он говорил с мрачным видом какой-нибудь хорошенькой соседке, что он едет не так, просто, служить, но что ищет смерти, потому что…».

Поскольку поездка была дальней Виктор Антонович нанял дормез — повозку, позволявшую ехать лёжа на перине. В упряжке была четвёрка почтовых лошадей, а на козлах, помимо ямщика, ехал крепостной дядька – лакей, впоследствии сопровождавший Виктора во время всей его службы на Кавказе. Дорога до Владикавказа заняла три недели. Приехав, Виктор Антонович остановился в единственной в то время в городе гостинице Лебедева, в которой был  клуб, где местное общество про­водило время за картами и танцами. Юноша сделал визиты нескольким местным военным начальникам и, познакомившись, стал у некоторых бывать. Чаще других он посещал начальника Владикавказского военного округа генерал-майора Ильинского, в доме которого регулярно обедал до определения в воинскую часть. Не менее тесно он сошёлся с семьей командира артиллерийской батареи Алексея Петровича Опочинина, который был женат на грузинской княжне Варваре Яковлевне Орбе­лиани. В дом последнего гостей влекло именно общество жены хозяина дома и её двух сестёр. Варвара Яковлевна, по мнению Шомпулева, была очень интересной женщиной. Служивший там же дивизионный квартирмейстер М.Я. Ольшевский также упоминает в своих мемуарах это семейство: «Не побывать у Опочинина…, значило навлечь его неудовольствие; да после этого не кажись на прекрасные глаза его жены Бабали, которая хотя и доживала третий десяток, но в обожателях недостатка не имела»[14].

Вспоминая те дни, Шомпулев описывает характерный эпизод из офицерской жизни. Связан он с командиром Кабардинского полка полковником князем А.И.Барятинским, «известным щеголем, носившим лаковые штиблеты и воротнички снежной белизны». Во время одного из обедов Барятинский попросил Бабалю снять с ножки башмачок и выпил из него шампанское за здоровье хозяйки. Его примеру последовали все офицеры, и туфелька пошла вокруг стола, что поставило юного Виктора Антоновича (по его словам), не употреблявшего алкоголь, в двусмысленное положение.

Шомпулев провел во Владикавказе более месяца и стал своим в семействах Опочининых и Ильинского, которые предлагали ему служить под их началом.

Несмотря на опеку высокого начальства, Виктор Антонович поступает в Егерский генерал-адъютанта князя Воронцова полк, стоявший на рубеже Большой Чечни[15]. Полк, более известный как Куринский, входил в состав 20-й пехотной дивизии. Службу наш герой начал 19 марта юнкером, с выслугою 3-х месяцев за рядового. Однако, в казарме он прожил всего месяц, после чего ротный командир разрешил ему перейти на квартиру в отдельную избу, где уже жил его крепостной лакей. Полк размещался в крепости Воздвиженской, расположенной на левом фланге Кавказа, в 30-ти верстах от крепости Грозной. Воздвиженская была построена в непосредственной близости от Аргунского ущелья и по ночам регулярно подвергалась обстрелам чеченцами с противоположного берега реки Аргун примыкавшего к Большой Чечне. В гарнизон кроме куринцев и подвижной артиллерии, входила ракетная команда, взвод саперов и две-три сотни донских казаков. Один из батальонов полка занимал построенное в 1847 году, в 14 верстах от Воздвиженской, укрепление Урус-Мартан. Штатских на передовой линии в то время практически не было. Единственным развлечением у офицеров была игра в карты. Особым событием для гарнизона был приезд казачек Терской линии. Особенно восхищала молодых офицеров, и, в том числе, Виктора Антоновича, красавица Дунька Догадиха. Ей даже устроили факельное шествие, нося ее с песнями на носилках по крепости. Эта красавица очаровала в своё время Лермонтова, якобы написавшего после знакомства с ней «Казачью колыбельную», художника князя Г.Г.Гагарина и военного министра графа Александра Ивановича Чернышова.

Гарнизон еженедельно участвовал в конвоировании обозов в Грозную. Кроме того, прикрывал рабочих во время сенокоса и заготовки дров для нужд крепости. Эти конвои весьма редко обходились без перестрелок, особенно при движении колонны через Ханкальское ущелье. Горцы безнаказанно с высоты гор обстреливали колонны пушечными снарядами, тогда как войска лишены были возможности отвечать им тем же. Куринцы, в свою очередь, образовали команду, вооружённую двуствольными ружьями с откидными штыками, которая в ночное время в засадах на лесных дорогах истребляла «шайки немирных горцев».

Командиром Куринского полка в то время был генерал-майор барон Пётр Петрович Меллер-Закомельский. По словам Шомпулева, в полку его не любили. Барон злоупотреблял правом, предоставленным офицерам, брать солдат для заготовки фуража, оплачивая каждому по пяти копеек в день и по две чарки водки. Под предлогом заготовки войскам, он продавал десятки тысяч пудов сена казне. При этом помимо денег получал еще и благодарность от начальства.

Набеги на ближайшие немирные аулы делались гарнизоном сравнительно редко и всегда без особых потерь убитыми и ранеными. Вылазки эти производились преимущественно тогда, когда чеченцы уходили в набеги в другие местности, о чем в крепости узнавали за деньги от лазутчиков из местных жителей. Набеги проводились с целью угона скота, необходимого для питания войск и истребления аулов, население которых после этого, как правило, переселялось к русским крепостям.

В середине лета 1849 года Куринский полк с инспекторским осмотром посетил генерал Петр Петрович Несте­ров. Основное внимание он обращал на одежду, пищу и размещение войск, и даже не стал устраивать прохождение полка в церемониальном марше. Нестеров  вызвал от каждой роты по несколько солдат и всех юнкеров и осмотрел их нижнюю одежду. У юнкеров белье было тонкое и цветное, а Шомпулев носил бельё такое же, как у солдат, и на его ногах были портянки. Виктор Антонович не носил и тонкого мундира, хотя под солдатским сукном его одежды была подшита шелковая подкладка. Это подняло его в глазах начальства, и в следующую экспедицию Виктору было разрешено жить в палатке с батальонным адъютантом.

В 1849 году Шомпулев участвовал в двух экспедициях против горцев. Первая из них в мае – июне проходила на реке Нефтянке. Отрядом командовал полковник А.А.Суслов. В результате этой операции была построена укрепленная башня в нескольких верстах от Грозной. Горцы, как и всегда, мешали работам, обстреливая лагерь из орудий. В свою очередь, получив сведения об отсутствии в ближайшем немирном ауле горцев, Суслов предпринял ответный набег, в котором пришлось участвовать и Шомпулеву. В составе отряда, участвовавшего в этом набеге, была рота пехоты, сотня казаков и два орудия. Отряд на рассвете перешёл в брод речку Шавдонку. Рота Шомпулева была поставлена для прикрытия моста, который наводили саперы для перехода кавалерии и артиллерии. По мосту казаки во главе с Сусловым быстро направились к аулу, близь которого пасся скот. Однако, горцы, под началом известного чеченского наиба Талгика, заметили конницу. Казакам пришлось вступить в перестрелку и ограничиться только угоном скота. Когда началась обратная переправа с артиллерией через мост, натиск горцев был настолько силен, что рота Виктора Антоновича должна была залечь в канаву, чтобы дать возможность с другой стороны реки через их головы обстрелять неприятеля картечью. После разборки моста, роте пришлось переходить в брод эту топкую речонку под огнём неприятеля. Артиллерия уже была лишена возможности сдерживать горцев, которые спешились и вступили в рукопашный бой. Схватка была отчаянная и продолжалась лишь несколько минут, но потери с обеих сторон убитыми и ранеными были значительны. Ротный командир был убит, а в числе тяжело раненых оказались офицеры и почти все унтер-офицеры этой роты. Шомпулев, по его словам, несмотря на контузию в голову, вывел роту, подобрав всех убитых и раненых. Однако, он не получил награды, опять же по его словам, только потому, что имел недоброжелательное к себе отношение начальника отряда. Суслову, якобы, не нравилось то, что к юнкеру в лагерь приезжали дамы из семейств двух его вышестоящих начальников Ильинского и Опочинина.

Вторая, гораздо более значительная, экспедиция, в которой участвовал Шомпулев, проходила под начальством генерала Нестерова и продолжалась с 3-го августа по 25-е октября 1849 г. За это время было построено Тепли-Кичинское укрепление на реке Сунжа. Войскам пришлось начать эту экспедицию взятием 3-го августа с бою участка правого берега реки Сунжи, против возвышенности, на которой был в последствии разбит лагерь и построено укрепление. Заметив стягивание русских войск, горцы устроили на покрытом лесом берегу завал из срубленных деревьев и хвороста, и встретили отряд пушечным и ружейным огнём.

Река Сунжа в этом месте была довольно широка, а брод — выше человеческого пояса. Быстрое течение сильно затрудняло переход под градом неприятельских пуль, с ружьями на плечах и патронташами на шее. Чтобы не быть снесенными водой, солдатам пришлось держаться друг за друга, убитых же при этом, вырывая из рядов, уносило течением реки. Достигнув берега, отряд взял завал в рукопашном бою. За участие в этом бою Шомпулев был произведен в офицеры. Но в полк высочайшее утверждение пришло только через несколько месяцев, поскольку представление шло по многочисленным инстанциям. Из полка оно отправлялось к командиру бригады, от него к начальнику дивизии, далее к командующему войсками Кавказской линии и к главнокомандующему, который, в то же время, был наместником Кавказа. Только после этого представление попадало к Военному Министру для доклада Государю. Каждый из начальников имел свою канцелярию, со своим делопроизводством. Поскольку железных дорог и телеграфов тогда не было, поездка в столицу и обратно даже у курьера занимала не менее двух недель.

В январе следующего 1850 года была проведена одна из самых крупных по числу войск зимняя экспедиция в Большой Чечне под началом того же генерала Нестерова. Юнкерам, представленным в офицеры, в то время было не обязательно участвовать в экспедициях, поскольку они находились в положении уже не рядовых, но ещё не офицеров. Однако Шомпулев не остался в крепости, так как в этой экспедиции участвовал батальон Куринского полка во главе с Меллер-Закомельским, в который входила рота нашего героя. Экспедиция эта предназначалась для вырубки Шалинского леса, находившегося в нескольких верстах от Воздвиженской за рекой Аргун, с целью приближения к резиденции Шамиля – аулу Ведено.

Начатая Ермоловым рубка просек в лесах в Чечне возобновилась в системати­ческом порядке с 1846 года. Они прокладывались для постоянного сообщения между российскими поселениями. Для этого де­ревья срубались до корней. В Шалинском лесу нужно было сделать просеку шириной в две-три версты, чтобы защитить проходящие по ней колонны не только от ружейного, но и от прицельного артиллерийского огня. Это, по сути, являлось решительным наступлением на Боль­шую Чечню. В этой, третьей для него экспедиции, Виктор Антонович пробыл в строю всего несколько дней, но в его памяти сохранились некоторые эпизоды из тех дней, поразившие его юношеское воображение.

Например, случай с подпоручиком Андрейченко, вынувшего изо рта убитого сослуживца сигару со словами: «Эх, братец, не дали даже докурить такую хорошую сигару». Действие происходило у костра, вокруг которого офицеры читали Лермонтова. Убитого было приказано отнести и чтение Лермонтова возобновилось.

На пятый день экспедиции, 23-го января колонна Куринского полка, возвращаясь к вечеру в лагерь, подверглась преследованию. Горцы зашли к ней с тыла уже на открытой местности и осыпали градом пуль. Более того, они смогли выдвинуть на край леса свои орудия и обстрелять колонну пушечными выстрелами. Колонна вынуждена была возвратиться и с помощью картечи дать отпор неприятелю, и затем только начала отступать с сильной перестрелкой, постоянно останавливаясь.

В этот день Шомпулев был тяжело ранен в присутствии генерала Нестерова, который, ежедневно посещал работы, а на этот раз, ввиду особенно жаркой перестрелки, находился при колонне целый день. Рана Виктора Антоновича оказалась тяжела, и он был отправлен в военный госпиталь в Грозной. Там он провёл двенадцать недель.

Мы не знаем, как себе представлял кавказскую войну Виктор Антонович, вероятно, как и герой лермонтовского «Кавказца»: «Ему снятся страшные битвы, реки крови и генеральские погоны …». Он, очевидно, скоро также понял, что это «мечта, вздор, неприятеля не видать, схватки редки, горцы не выдерживают штыков и в плен не сдаются … ». И далее военная биография Виктора Антоновича складывалась следующим образом. В первых числах мая 1850 г. он оставил Грозненский госпиталь и явился к своему полку в Воздвиженскую, где полковой командир поздравил Шомпулева с наградой. Виктору Антоновичу был пожалован именной солдатский Георгиевский крест за № 87321[16], который в то время имел только одну степень, с бантовыми украшениями из орденской ленты. Следует упомянуть, что в очерке по истории Куринского полка указано, что на 1852 год в полку было около тысячи кавалеров этого знака отличия[17]. В связи с тем, что раненая нога не позволяла находиться Шомпулеву в строю, он получил от генерала Козловского бессрочную командировку для излечения раны на минеральных водах. Виктор Антонович выбрал Михайловский источник, куда его пригласил начальник Сунженской линии упомянутый выше Н. П. Слепцов.

До Сунжи Шомпулев добирался на почтовых через Владикавказ. Далее регулярного сообщения уже не было, и поездка производилась по особому открытому листу, при конвое, который давался с расставленных по всему пути казачьих пикетов. По приезде Виктора Антоновича Слепцов поместил его в своем небольшом деревянном доме. Николай Павлович был на пятнадцать лет старше Шомпулева и, всей видимости,  относился к нему, по-отечески. Возможно, вследствие просьбы матери Виктора Антоновича, хорошо знавшей Слепцова. Раненый юноша стал пользоваться ваннами Михайловского минерального источника, куда ежедневно, за несколько верст ездил в экипаже гостеприимного соотечественника. После шести десятков ванн нога больного совершенно распрямилась, хотя сустав потерял природную подвижность и нога несколько укоротилась. На всю жизнь Шомпулев лишился возможности свободно ходить без трости. Вспомним, портрет Грушницкого из «Героя нашего времени»: «Он был ра­нен пулей в ногу и поехал на воды… Грушницкий — юнкер. Он только год в службе, но­сит, по особенному роду франтовства, толстую солдат­скую шинель. У него георгиевский солдатский крестик. …ему едва ли два­дцать один год … слывет отличным храб­рецом; я его видел в деле: он машет шашкой, кричит и бросается вперед, зажмурив глаза…». Практически стопроцентное сходство Шомпулева и Грушницкого говорит, как о типичности нашего героя в среде молодых кавказских офицеров того времени, так и о влиянии великого произведения М. Ю. Лермонтова на Шомпулева и его записки.

24 октября Сунженскую линию посетил молодой цесаревич Александр Николаевич, который пробыл в доме Слепцова более суток. Здесь Виктор Антонович был второй раз представлен будущему императору (в первый раз он был представлен в 1837 г. во время посещения цесаревичем Саратова). Более двадцати лет спустя Александр II вспомнит об этом, когда Шомпулев будет вновь представлен, как Саратовский губернский предводитель дворянства.

Осенью 1850 года Слепцов со своим полком провёл операцию по взятию Шалинского окопа – укрепления, сделанного чеченцами на просеке Шалинского леса. Шомпулев сопровождал его в этом походе в составе сотни есаула Малецкого, нарядившись в черкесское платье, которое носили линейные казаки. В боевых действиях он не участвовал, являясь, по сути, обычным зрителем. Рассказу об этом походе и своих отношениях со Слепцовым Виктор Антонович посвятил отдельный очерк[18]. Из этих воспоминаний можно выделить следующий эпизод. Во время обхода Слепцовым строя солдат после взятия окопа, послышался свист пули и ее удар во что-то мягкое. На вопрос Слепцова, кто ранен, ответа не последовало. «Увидав же, что стоявший около него старый куринский солдат рядовой Бойко, кончавший 25-летнюю службу на Кавказе придерживает ногу рукой, из-под которой текла кровь, Слепцов обнял его, а солдат, продолжая стоять, только сказал: «не беспокойтесь, ваше высокоблагородие, в кость не попало, до свадьбы заживет!», с этими словами старик упал и был доставлен на перевязочный пункт».

Виктор Антонович приводит также курьезный рассказ о командующем войсками Кавказской линии генерале Н.С.Завадовском, который «получая списки представленных к наградам офицеров и боясь представлять эти большие списки к наместнику Кавказа, якобы имел обыкновение, закрывая глаза, водить по списку карандашом, приговаривая: «везе-не везе, везе – не везе» и т. д., зачеркивая, таким образом, одних и оставляя других. Когда же ему адъютант докладывал, что из числа зачеркнутых есть некоторые офицеры, которые уже не в первый раз лишаются таким образом наград, то старик на это отвечал: «Ну, як не везе, то уж и не везе!». Впрочем, Шомпулев отмечает, что этот способ назначения наград не касался особо отличившихся и раненых, о которых представление делалось особо.

17 января 1851 г. Виктор Антонович был произведен в прапорщики за отличия в делах против горцев. А 13 марта того же года он был отпущен в отпуск с сохранением содержания для излечения контузии в Саратовскую губернию на 5 месяцев и вернулся назад 1 августа того же года. Между Кизляром и Астраханью в Ногайских степях почтовые сообщения производились на волах, причем ямщики-ногайцы, погоняя волов, шли рядом с ними пешком. Расстояния между станциями были до сорока верст, и в результате дорога до Саратова заняла около 20 дней. Таким образом, дома он пробыл чуть больше трёх месяцев, с апреля по июль 1851 года. Отпуск, однако, принес мало пользы для его здоровья. Шомпулев почти не оставлял костылей и уже подумывал совсем не возвращаться на Кавказ. Но письма Слепцова и полковых товарищей внушили ему надежду на возможность поправиться на кавказских минеральных водах.

Интересно отметить, что Виктор Антонович по возвращении в полк получил право иметь в строю ручной костыль, так как без его помощи ходить не мог. Продолжение службы для Шомпулева оказалось затруднительным, несмотря на то, что во время набегов и оказии все офицеры пехотных войск Кавказа имели верховых лошадей. В первом же набеге ему пришлось во время перестрелки быть долго спешенным и на следующий день, вследствие воспаления ноги, он попал в лазарет, где пролежал две недели. Осенью 1851 года Виктор Антонович, по его просьбе, получил у генерала Нестерова разрешение отвезти в Сунженский полк к Слепцову четыре солдатских Георгия, пожалованных за взятие Шалинского окопа. Добравшись, до Закан-Юрта Шомпулев узнал, что Слепцов со своим отрядом находится на другой стороне реки Сунжи не более чем в четырех верстах от станицы. Один из офицеров гарнизона, который часто бывал в соседних немирных аулах и имел там кунаков, взялся провести Виктора Антоновича к Слепцову кратчайшим путем. Этот офицер, поляк по происхождению, носил черкесское платье и среди горцев был известен как Султан-Гирей.

Оба молодых человека в черкесских платьях, с бурками на плечах и закутанные башлыками, с наступлением ночи переправились через Сунжу и поехали лесом, встречая по пути немирных горцев. Дорога в лесу была настолько узка, что приходилось при встрече тем или другим осаживать лошадей в сторону. С горцами Султан-Гирей, как знакомый, здоровался, поднимая руку кверху, и говорил что-то по-чеченски. Так они доехали до поля, где на расстоянии около версты виднелись большие костры стоянки Слепцова. Султан-Гирей, предупредив, что на этой поляне, быть может, имеется пикет горцев, предложил Шомпулеву скакать через поле во весь опор, успокоив, что в темноте в него не попадут. Едва Виктор Антонович успел пустить свою лошадь в карьер, как по нему был сделан выстрел, разбудивший лагерь Слепцова. Оттуда навстречу Шомпулеву понеслось двое всадников. В них он узнал переводчиков Слепцова, которые и проводили к нему «героя». Слепцов, увидев Шомпулева и узнав, что с ним находятся посланные для его казаков ордена, пришел в неописанный гнев, угрожая арестовать, предать суду и даже расстрелять легкомысленного юношу. Вскоре, однако, он, уже смеясь, рассказал обо всем этом собравшимся офицерам и, приказав откупорить несколько бутылок портера, угостил всех.

Действия Слепцова в этой местности имели целью замирение горцев и очищение обширной местности по Сунженской линии для свободной обработки полей его казаками. Слепцов дал горцам аула, возле которого стоял его лагерь, четырехдневный срок для изъявления покорности, если они немедленно не переселятся в глубь Чечни. Шомпулев вспоминал, как при свете костров женщины бегали, то и дело, в свои сакли, нагружая запряженные арбы пожитками. Часть их вскоре погнала свой скот в Большую Чечню, а другая в сторону Слепцовского отряда. В станице Сунженской Слепцов снова пригласил Шомпулева жить у себя. В его доме за время, которое провёл в нём Виктор Антонович, перебывало много известных кавказских генералов. Он отмечает в своих воспоминаниях, что большинство из них были сравнительно молоды и представляли для юноши большой интерес. Зимой Виктор Антонович со Слепцовым посетил Владикавказ, где побывал на вечере у генерала Ильинского и встретил там своих старых знакомых после двухлетней разлуки.

На Сунже Слепцов не один раз приглашал Шомпулева участвовать в охоте на кабанов, разрешая для этого известным своим казакам-охотникам отправляться с ним в отъезд суток на двое. На привалах Виктор Антонович слушал рассказы казаков о возникновении Сунженской линии и формировании полка. При этом он особенно выделяет рассказы есаула Баскакова. Это невольно напоминает нам события, описанные Л. Н. Толстым в повести «Казаки». По словам есаула, полк формировался из разного сброда, стекавшегося из всех местностей России. Тут были донцы, уральцы, астраханцы, оренбуржцы, сибиряки, отставные солдаты и прочие лихие люди. Поэтому первая горсть казаков была в самом разнообразном одеянии и не менее разнообразным оружием. Все они, конечно, были народ отчаянный, так как оставлять родину и спокойную жизнь для поселения на Сунже, среди немирных горцев, людям хорошо обеспеченным не было никакого резона. Оружие и одеяние они отбирали у горцев для собственной экипировки. А большая благоустроенная станица этого полка обязана своим процветанием исключительно одному Слепцову, замирившему горцев на всем пространстве Сунженской линии.

Казаки любили своего командира за его человечность. Слепцов был крайне впечатлителен, и смерть не только офицеров, но и казаков, его сильно расстраивала. Из-за каждого убитого в бою он делался молчалив и мрачен. Его всегдашней заботой было проводить свои военные действия с возможно меньшими потерями личного состава. При этом семьи убитых он всегда обеспечивал, истратив большую часть своего состояния на казаков.

Той осенью Шомпулев нанял в соседней с Сунженской станице дом у отставного есаула. Днём Виктор Антонович часто охотился на кабанов, а по вечерам начал посещать хороводы, на которые собирались дочери казаков. Там и завязался его роман с дочерью хозяина дома, который он снимал. Особенно этому поспособствовало то, что девушке пришлось ухаживать за ним после падения с лошади на охоте. Прикладывая на разбитый бок больного компрессы и давая по указанию врача лекарства, 15-тилетняя девушка целые ночи просиживала у его изголовья. Тогда Шомпулев узнал, что по достижении ей 16 лет, её родители обязаны были по письменному договору отдать девушку замуж за сына станичного начальника, с которым по обычаю они в детстве были засватаны, с неустойкой в 500 рублей. Чтобы освободить возлюбленную от обязательств, Виктор Антонович передал отцу девушки сумму неустойки, что кроме всего прочего говорит и о его материальном положении. А на время переговоров с семейством её жениха уехал во Владикавказ. Вскоре, однако, он получил письмо от сотенного командира о том, что девушка была всё-таки повенчана, хотя и сказала в церкви священнику, что ее замуж отдают насильно. Обманутый влюблённый дал распоряжение своему лакею перевезти их вещи в Сунжу, на чём роман и закончился.

Этот эпизод из жизни в казачьей станице удивительно напоминает события, описанные в «Казаках» Л. Н. Толстого. «С начальством и товарищами он (Оленин) имел мало дела. Положение богатого юн­кера на Кавказе особенно выгодно в этом отношении. На работы и на учение его не посылали». Он, «как каждый юнкер или офицер в крепости… волочится за казачками, в которых влюб­ляется; иногда и женится…». Кстати, и воинские подвиги, этих молодых офицеров были также похожи: «Набег продолжался четыре дня. За него ему навесили солдатский крест, которого он так желал … За экспедицию был представлен в офицеры, а до того времени оставляли в покое…».

Осенью 1851 года Виктор Антонович начал хлопотать об отставке, до получения которой просил оставить его при казачьем полку. Вместе с казаками и пехотным батальоном Шомпулеву пришлось ещё раз участвовать в набеге на немирный аул. В тот раз их отряд ночью обложил аул. С рассветом туда был отправлен парламентер с предложением о сдаче. Но он не вернулся, и со всех сторон высыпали горцы. Началась перестрелка, и в ауле солдатам и казакам пришлось брать сакли с боя, так как оставшиеся в них горцы заперли двери и отстреливались из окон. В одной из них ворвавшиеся казаки увидели в углу присевшего на пятки седого старика горца; он вооруженный молился перед кораном, лежавшим на низеньком столике. Русские воины не решились нарушить этой молитвы, но старик мгновенно вскочил и, сделав выстрел, тяжело ранил одного из солдат. Старик, конечно, был убит, но в сенях из открытой западни последовал новый выстрел, которым был убит казак. Его товарищи бросились в сени, откуда затем раздались крики женщины. Подоспевший Шомпулев освободил из их рук молодую горянку. По возвращении в станицу Виктор Антонович поместил ее у себя. Слепцов поручил своим переводчикам, передать жителям ближайших мирных аулов о желании возвратить девушку её семейству. Многие из мирных горцев предлагали поспособствовать в её возврате, но она следовать за ними отказалась, боясь попасть в жены к мнимым помощникам. Девушка находилась у Шомпулева около трех месяцев, в продолжение которых научилась немного говорить по-русски и перестала дичиться. Она даже согласилась быть на вечере у Слепцова, к удовольствию офицеров. Виктор Антонович к этому дню одел ее в роскошный костюм черкешенки, подарив даже маленький кривой кинжал, который был заткнут у неё за пояс. И снова Лермонтов с его историей о Бэле!

Опасаясь перед концом своей службы какой-либо новой неприятности, так как история с дочерью есаула была еще слишком свежа, он решил как можно скорее развязаться с казачьей службой и вскоре отправился в штаб-квартиру Куринского полка. Узнав об этом, девушка стала проситься с ним, а в день отъезда Шомпулева, она, обвив его ноги руками и не пуская от себя, плакала, как ребенок. Когда же он уехал, девушка сбежала из станицы в одежде, в которой была взята в плен. Впоследствии Шомпулев узнал, что во время зимней экспедиции в том году при взятии одного из немирных аулов среди убитых горцев нашли вооруженную женщину, которая, по заверению очевидцев, была его пленницей. Но так как тела убитых горцев русскими войсками не подбирались, это не могло быть проверено.

При чтении амурных сюжетов в очерке Шомпулева, вспоминается так же и лермонтовский «Кавказец»: «Наконец, он явился в свой полк, который расположен на зиму в какой-нибудь станице, тут влюбился, как следует, в казачку … Он мечтает о пленной черкешенке, но теперь забыл и эту почти несбыточную мечту».

В крепости Воздвиженской Шомпулев нашел перемены. Командиром Куринского полка назначался, произведенный в полковники, сын наместника Кавказа, Семён Воронцов. Дом, который занимал барон Меллер-Закомельский, реставрировался, и большая площадь перед ним превращалась в тенистый парк. Город постепенно становился всё более штатским.

Виктор Антонович провёл на Кавказе ещё одну зиму и «вследствие открывшейся раны, признанной врачами не уступающей врачебным средствам» Высочайшим приказом императора Николая I от 24 мая 1852 года, был уволен от службы с мундиром и полным пенсионом. Поскольку Шомпулев получил награду, до фактического производства в офицеры, возник вопрос, в каком размере он должен получать пенсию за георгиевский крест. Переписка продолжалась более тридцати лет, и пенсион Виктор Антонович получил сразу, за несколько десятков лет по званию юнкера.

Итак, мы видим, что молодой барин, проведший на Кавказе более трёх лет, участвовал в трёх экспедициях, в каждой из которых он принял участие в одном бою. Имея достаточно свободы и средств, он мог позволить себе охоту, романы и относительный комфорт. Самостоятельная жизнь и участие в боях, конечно же, способствовали его взрослению, а ранение придало ему статус героя.

Будучи уже пожилым человеком, Шомпулев не без гордости описал свою жизнь на Кавказе. Правда, в очерке, где описаны истории его отношений с казачкой и черкешенкой, он выводит себя под псевдонимом, не упоминая также и фамилий своих начальников. Думается, что именно причастность Виктора Антоновича к поколению Печорина и Оленина вдохновила его к написанию этих интимных подробностей его жизни. Читая сегодня его мемуары, можно утверждать, что видимые параллели с образами, созданными великими русскими писателями, позволяют нас отнести Шомпулева к подлинным героям своего времени.

[1] ГАСО, ф.407, оп.2, д.862а, л.20

[2] «Гражданин», 1905, № 18, с.7.

[3] «Русская старина», 1909, т.139, № 7, стр. 44-46.

[4] ГАСО ф.1221, оп.1, д.562, л.7.

[5] ГАСО ф.407, оп.2, д.1444, л.1.

[6] ГАСО ф.19, оп.1, д.780, л.4-5.

[7] «Русская старина», 1911, т.147 № 7, стр.117.

[8] Русская старина», 1913, т.153, № 2, стр.431-435

[9] «Русская Старина», 1908, т. 135, № 1, с.65.

[10] «Русская Старина», 1898, т.95, кн.8, с.325.

[11] ГАСО ф.23, оп.1., д.269, л.1об

[12] ГАСО ф.15, оп.1, д.243, л.1

[13] ГАСО д.407, оп.2, д.661, л.6

[14] Ольшевский М.Я. Кавказ. «Звезда», СПб, 2003, с.272.

[15] «Разведчик», 1900? , №517, с.820

[16] ГАСО, ф.23, оп.1, д.269, л.1об.

[17]

[18] «Русская старина», 1908, №11, стр.493-498.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *