Главная / Библиотека / Кумаков В.А. Тень вибриона (холера в 1970 году).

Кумаков В.А. Тень вибриона (холера в 1970 году).

В тот год мы с женой и сыновьями запланировали отдыхать на лодке, то есть на островах, предварительно, как было заведено уже много лет, съездив на недельку к теще. Недели за две до нашего отъезда по городу поползли слухи о холере. Говорили, что в Астрахани не то заболели, не то уже умерли несколько человек, что пароходы идут вниз только до Волгограда и заворачивают обратно вверх. Мы как-то не придали значения этим слухам. Не насторожили нас и опубликованная в областной газете медицинская статья, в которой сообщалось, что вода в Волге прогрелась до рекордных температур, благоприятствующих размножению микробов и давались соответствующие наставления по части мытья рук, овощей  и так далее.

Женщины обычно более восприимчивы к увещеваниям медиков, и жена не преминула повторить их нам, на что я резонно ответил, что руки перед едой мы и так моем, а подобного рода заметки публикуются ежегодно в разгар купального сезона. После выходного дня та же газета бодро сообщила о сорока тысячах купающихся на одном только городском пляже и как обычно критиковала торгующие организации, плохо организовавшие торговлю прохладительными напитками. Очевидно, никакие слухи о холере не могли остановить измученных  жарой горожан от желания окунуться в воду.

Короче, оформив отпуск, мы в назначенный день сели на “Метеор”, едва не задохнулись от жары и духоты во время шлюзования в Балаково, но во второй половине дня уже купались в Саратовском “море”, благо родительский дом жены выходит задами прямо к воде. Увы, “море” здесь не привлекательно. Подступив вплотную к обоим берегам, оно затопило все острова и пойму, почти полностью закрыло каменную гряду пониже города, где была замечательная рыбалка. Как-то еще в пятидесятые годы однокашник жены и его отец пригласили меня  порыбачить с ними с лодки в проводку. Лодка была здоровенная, приспособленная для перевозки сена с острова, а мотор троечка надежный, но явно слабоватый для такой шаланды. Впрочем, нужды в дальней и быстрой езде и не было: остров — прямо напротив города, а до места превосходной рыбалки было не более десяти километров. Доехав до места, мы заночевали прямо в лодке, а на рассвете, не заводя мотора и стараясь не шуметь веслами, встали недалеко от берега на глубине не более двух метров. С носа опустили мощный якорь, а за кормой привязали большой куст тальника, так что сильное течение держало лодку по ходу струи. Мне выдали короткое жесткое удилище, с короткой леской без поплавка и с тяжелым грузильцем, благодаря которому заброшенная леска моментально занимала вертикальное положение. С носа бросили два больших глиняных шара, в которые был замешан жмых, и ловля началась. Такой рыбалки я не видел ни до, ни после этого. Количество выловленной рыбы полностью зависело от сноровки рыбака: заброс, поклевка, улавливаемая по кивку удилища или просто чуткой рукой, подсечка, рыба бросается в лодку, если нужно подновляется червяк, снова заброс и так без перерыва примерно в течение двух часов. Трудно сказать сколько поймал я, знаю только, что намного меньше, чем хозяева лодки — я не сразу приноровился вовремя подсекать, долго возился с червями, но думаю и при этих обстоятельствах я поймал килограммов пятнадцать-двадцать. Всю же выловленную рыбу, мы потом в два приема перевозили домой с берега на тачке.

-И часто вы так ловите? — спросил я хозяев, помогая сортировать и солить рыбу.

-Да нет, вот съездим еще разок и сушенки хватит на зиму, а мы займемся грибами, слыхать — беляки пошли.

В одиночку я рыбачил здесь обычно с берега возле пристани, где грузили жмых с маслозавода на баржи. Там обычно крутились язечки, которых местные мальчишки ловили на самые мелкие крючочки. Когда они подошли ко мне попросить крючочек на замену оборвавшегося, то увидев мой запас в коробочке рассмеялись.

-Не, дяденька, мы на такие не ловим! Язь он не дурак, его перехитрить надо.

Не знаю, уж из-за крючков или по другой причине, но поклевки и удачные подсечки у меня действительно были реже, чем у мальчишек.

Когда поднялось море я перестал рыбачить в здешних местах. С берега не ловилось, а болтаться на якорях посреди моря на лодке с кем-нибудь из местных знакомых рыбаков совсем не улыбалось, тем более, что в Саратове нас ждала своя лодка и перспектива приятной рыбалки.

Дня через четыре после нашего приезда мы узнали от соседей, неприятную новость: пароходы встали.

-Как встали?

-Говорят, что идут только до Куйбышева, а ниже вся Волга закрыта.

-А это что? — я указал на идущий вниз большой сухогруз.

-Так это грузовой, а  пассажирских-то нету!

Я пошел на пристань, еще надеясь, что все  это бабьи сплетни или преувеличенные страхи. Но все оказалось именно так: транзитные пароходы вниз не идут, а что касается “Метеоров” местного сообщения, то сегодня рейсы состоялись, а насчет завтра ничего пока неизвестно, хотя в кассе предварительной продажи билеты на завтра продавались. Ехать завтра нам было неудобно: поскольку на завтра были приглашены гости — однокашники жены, и отменять приглашение было бы большим свинством. Я решил, что приду в кассу завтра утром и возьму билеты на послезавтра. Однако утром я застал у кассы шумную толпу пассажиров, которым возвращали деньги за несостоявшийся рейс: на прикол встали и метеоры. Бабы, торговавшие на пристани яблоками и прочей зеленью, скучали без покупателей. Знакомая дежурная по вокзалу сообщила мне, что сам министр здравоохранения объехав Астрахань и Волгоград, прибыл в Саратов, что речники уже стонут от понесенных и предстоящих убытков, но медики неумолимы, и пассажирский флот на всей Волге стоит. Я понял, что дело с нашим отъездом принимает серьезный оборот и пошел докладывать ситуацию жене.

Собственно, тужить нам, вроде бы, и не было причин: живем в родительском доме, никто нас не гонит, на работу выходить через полтора месяца.

-Чего вам волноваться? Живите себе, старики только рады будут, что дольше погостите, — уговаривали нас гости, которым волноваться и вовсе было не о чем: не только холеры, но и дизентерии здесь пока не было.

Однако настроение было испорчено. Купаться около дома уже не тянуло, тем более, что чуть выше по течению маячил речной вокзал, с известным атрибутом, спускавшим свое “золото” прямо в Волгу. Добираться в такую жару до городского пляжа, расположенного выше по течению и, следовательно, относительно чистого, далековато, а сидеть безвылазно во дворе с книжками, переваливаясь с гамака на раскладушку и наводя друг на друга скуку, тягостно. Короче, через пару дней я пошел на пристань за новостями. Но новости были неутешительными: карантину быть еще дней двадцать, если не больше!

-Во дает министр! Всю Волгу в узел завязал! — рассуждал мужик, жестикулируя зажатой в кулаке воблой у входа в чайную, в которой в любое время дня можно было промочить горло чем угодно, кроме чая.

-А ты что думал, — возразил другой, — с этой холерой шутить нельзя, может тут диверсия какая!

-Да, какой тебе хрен, диверсия! С пароходами, говорят, эту пакость завезли из Ирана. А мы теперь расхлебывай!

-Ну, тебе-то тужить не о чем, тебя никакая холера не возьмет! С твоего дыху поди-ка и травы вянут, — вмешалась в разговор старуха, стоявшая с ведрами яблок у ближнего к чайной прилавка. -Вас всех бы на баржу — на хлеб и воду, да в этот самый Иран  и отправить! Да, нет — нельзя! Сраму от вас в чужих-то краях не оберешься! В Сибирь вас, на Колыму, лес валить, да чтобы водки — ни  капли!

-О! Угадала Никифоровна! Там водку не пьют вовсе, там чистый спирт во флягах привозят. Это нам гораздо сподручнее! — осклабился мужик и, обняв своего компаньона за плечи, направился в чайную запивать свою воблу.

Старуха сплюнула что-то ворча по адресу, видимо, хорошо знакомых ей приятелей, а я направился к дому, твердо решив, что нужно собираться и ехать на железную дорогу, проходившую в сорока километрах от города. Я уже знал, что в первые дни волжского карантина там был наплыв пассажиров, но сейчас, говорят, можно уехать хотя бы в общем вагоне — ехать-то всего несколько часов. Идя по улице,  я еще издали заметил, что у одного из соседних с нами домов, стоит такси, но не придал этому значения, полагая что это местная машина. Я не очень разбираюсь в номерных знаках и, наверное, свернул бы в свою калитку, но меня выручила традиция энгельского таксопарка: крупными буквами обозначать на машинах название города. Когда я увидел эту надпись, у меня участился пульс, и хотя в машине никого не было, я невольно прибавил шаг, словно боясь, что машину перехватят. Сквозь открытую калитку был виден двор и крыльцо с блаженно развалившимся на нем котом. Пока я осторожно высматривал нет ли собаки, на крыльцо вышел мужчина лет сорока.

-Заходите! Меня ищете?

-Если это ваше хозяйство, — я кивнул в сторону машины, — значит вас.

В это время из дома вышла знакомая мне в лицо старуха, должно быть, хозяйка дома.

-Это, Коля, гость Елисеевых. Ну, зять ихний, они ведь каждый год летом приезжают.

-Соседи, значит! Что домой собрались? — видимо хозяин машины был хорошо осведомлен о ситуации с транспортом и уже догадался о цели моего визита. -А я вот брательника  с семьей привез погостить у матери.

-Да вот Саратов по нас соскучился, а “Метеоры”… , — я развел руками. — Только нас ведь четверо с детьми. Впрочем, какие там дети — парни!

-Ну, что же поедем!

-Когда?

-Вечером сдаю машину сменщику, так что, — Николай посмотрел на часы, — через два часа будьте в сборе, я подрулю к вашей калитке.

-Договорились!

О цене я почему-то постеснялся спросить, но Николай, видимо, не любил неясностей.

-Вам это обойдется в полсотни. Это как раз столько, сколько вышло бы по счетчику, но я его включать  буду только временами, мне ведь тоже кое-какой приварок не повредит.

-Да, да — отвечал я поспешно  и побежал домой. Откровенно говоря, я уже приготовился отвалить горазда большую сумму, а теперь все складывалось очень хорошо и даже приятно: нам еще не приходилось ездить сюда из Саратова на машине и даже на автобусе. Через два часа мы уже садились в машину, запасшись вареной курицей, пакетами с яблоками и помидорами и несколькими бутылками воды.

Настроение было отличное, мы уже чувствовали себя почти дома, но оказалось, что еще не все волнения позади. Едва мы отъехали метров триста от стоявшего на краю города маслозавода, как увидели у дороги милицейский мотоцикл и двух стражей порядка при нем. Чуть поодаль с правой стороны дороги был вкопан столбик, а двое рабочих возились с ямой под второй столбик по другую сторону дороги. Рядом лежала длинная труба, раскрашенная в белый и черный цвета. Было очевидно, что сооружается легкий шлагбаум.

-Что за новости? Четыре часа назад тут никого не было. Ловят что ли кого? — ворчал Николай, доставая пачку своих шоферских документов.

Но при виде шлагбаума я уже чутьем понял, что “ловят” не каких-нибудь сбежавших уголовников, а именно нас, то есть всех пытающихся выехать из города. Подозрение мое тут же подтвердилось. Симпатичный молодой лейтенант не спеша опустил свой всесильный жезл, проверил документы Николая, которые, очевидно, были в порядке и, обойдя машину и козырнув, наклонился ко мне.

­-Саратовцы?

Я кивнул.

-Должен вас огорчить. Город на карантине. Выехать вы можете, но для этого вам всем нужно получить медицинские справки. Ему — тоже, — лейтенант кивнул на Николая.

-А где их взять?

-Поезжайте в горбольницу, там вам укажут.

Общими усилиями мы пустились в уговоры, доказывая что если бы мы выехали два часа назад, то проехали бы беспрепятственно. Я чувствовал, что лейтенант понимает наше положение и даже испытывает неловкость, но то ли  предписание было строгим, то ли он не хотел проявить слабость в присутствии своего подчиненного. Но кончилось тем, что Николай в сердцах сплюнул, развернул машину и врубил газ так, что я невольно вспомнил о стоящих в багажнике банках с вареньем.

-Ну, влипли! Холера возьми эту холеру! — ругался Николай, мчась по почти  безлюдной улице в полдень.

-Интересно, — рассуждал я вслух, — если потребуются бактериологические анализы, то результатов ждать двое суток.

Николай на секунду повернул голову в мою сторону, едва не раздавив шарахнувшуюся из под колес курицу. Он был взбешен, а мои рассуждения о микробиологии отнюдь не успокаивали.

-Так вам справки нужны? — переспросила дежурная сестра, застегивая верхнюю пуговку халата, одетого по случаю африканской жары,  прямо на голое тело, и распираемого ее мощными округлостями. — Ведь это вам Евдокию Ивановну нужно, а ее сейчас нет.

-Как нет? Нам же ехать нужно!

-Да вы не волнуйтесь, уедите, — с этими словами сестра, взяв мою супругу под локоть,  вывела нас за калитку больничного скверика.

-Вон тот домик видите? Дома она, велела присылать кто придет. У ее мужа юбилей сегодня, сами понимаете, — сестра развела руками, добродушно улыбаясь. Мы понимали, и в миг подкатили к свежевыкрашенному голубому домику с высокой завалинкой. Со стороны двора дом был длиннющий, из ближайшего к крыльцу открытого окна тек аромат чего-то печеного. В тени большой яблони стоял столик с аккуратными крепкими скамьями. К нему  и пригласила нас Евдокия  Ивановна, оказавшаяся милейшей женщиной. Выслушав просьбу и посмотрев на наши загоревшие, отнюдь, не изможденные физиономии, она попросила наши паспорта и, сбегав в дом, принесла пачку больничных бланков с печатями.

-С нами еще двое детей, — уточнил я, — позвать?

-Не надо, — отмахнулась Евдокия Ивановна, — поноса ни у кого нет?

-Пока бог миловал.

Через десять минут пять справок были у нас в руках, и мы рассыпались в благодарностях.

-Вареньица не хотите ли к мужниным именинам?

-Спасибо! Своего девать некуда, — Евдокия Ивановна широким жестом  указала на сад. — Счастливого пути!

Садясь в машину, я почему-то чувствовал себя виноватым перед министром здравоохранения, хотя поноса у нас действительно ни у кого не было. Шлагбаум на дороге уже был готов. “Кишечных заболеваний не обнаружено”, — процитировал вслух все тот же лейтенант, просматривая наши справки. — Ну, вот, видите, не так страшен черт, как его малюют! Будьте здоровы! — лейтенант козырнул и дал знак своему помощнику пропустить нас.

Наконец мы вырвались на простор дороги. Сначала она шла по нижней террасе, пересекая прибрежные села. Слева внизу далеко от берега шел сухогруз, навстречу ему  — связки барж, толкаемых буксиром с высоченной рубкой. Из быстро мчавшейся машины казалось, что они стоят на месте. Справа проносились сначала поросшие лесом, а дальше к югу все больше голые, выжженные солнцем холмы Приволжской возвышенности, прорезаемые узкими ущельями и широкими распадинками. Дорога была почти безлюдной, поля хлебов начинались там за холмами на плато возвышенности. Вскоре и наша машина поднялась на плато. В старенькой “Волге” пахло бензином, но мы пооткрывали окна и наслаждались скоростью, потоками степного полынного воздуха и видами на Волгу и заволжские дали, открывавшиеся с нашего высокого берега.

Вскоре показалось Балаково, мы переехали по плотине Саратовской ГЭС на левый берег и, миновав город, выехали в заволжскую степь. Асфальтовое шоссе от Балаково до Энгельса тогда еще не было закончено, на грейдере шли работы, и часть пути приходилось ехать по грунтовке.

Здесь нам представилась грандиозная, немного даже пугающая, непривычного городского жителя панорама уборочной, а точнее уже заготовительной страды. Год хотя был и жаркий, но в мае и июне ливневые дожди выпали почти повсеместно и в очень удачные для хлебов сроки, урожай получили выше среднего. Шел большой хлеб. На дороге стояла сплошная серовато-желтая завеса пыли. Наверное, с самолета дорога выглядела гигантской дымчатой змеей, извивавшейся по степи. Был яркий солнечный день, но машины разных марок с прицепами и без прицепов шли с зажженными фарами. Эти фары, гудки клаксонов почти невидимых в пылевой завесе машин, создавали тревожную и вместе с тем приподнятую атмосферу напряженного труда. Мы закрыли все окна, но пыль проникала всюду, и через пять минут в машине уже нечем было дышать.

-И долго такая дорога? — спросила жена, задыхавшаяся сама и еще больше беспокоившаяся как бы не стало дурно ребятам.

-Есть тут один объезд, но это подальше, — отвечал Николай, тщетно пытаясь обогнать идущую впереди колонну порожняка, очевидно, возвращавшегося с элеватора, навстречу тоже шла колонна груженых ЗИЛов с прицепами.

-Да! Тяжеловато ребятам! — заметил Николай, кивая на проходившие мимо машины.

И мы представили, как эти люди в нестерпимой жаре, пыли и бензиновом угаре не час, не два, а многие дни и недели подряд делали свою работу. Мы ехали так с полчаса. Было трудно дышать, но я даже был доволен, что мы попали в этот автомобильный круговорот. Мальчишкам было полезно своими глазами увидеть,  как дается хлеб. А внешне высокопарное выражение “битва за хлеб” приобретало на этой дороге вполне реальное содержание.

-Ну, с нас хватит! — облегченно произнес Николай, сворачивая на безлюдный проселок с полоской травы между колеями, десяток километров лишних, зато дышать будем!

Проселок шел по верхней кромке небольшой балочки, с пересохшим ручьем, заросшей по самому низу ивняком, а по склонам вязовником, татарским кленом и жимолостью. Отъехав метров триста от пыльного большака, Николай притормозил машину.

-Разомнемся немного и машину проветрим.

Мы вышли, оставив дверцы “Волги открытыми. Со стороны большая дорога была видна и вправо и влево на несколько километров. Издали пыль над ней казалась совсем белёсой и, поднимаясь с потоками нагретого раскаленной землей воздуха, она все более бледнела, а где-то там, в заоблачной выси превращалась в серо-фиолетовую мглу, стоявшую над степью и обещавшую сушь и жару. По другую от балочки сторону дороги стояло кукурузное поле. Я прошелся по междурядьям. Листья пожелтели и, задевая за мою рубашку, шелестели как пергамент.

-Что, интересуетесь? — спросил Николай, выбираясь из балочки.

-Это моя работа, — отвечал я, сорвав початок  и очистив его  подал  Николаю.

-Ну, и как?

-Силосовать давно пора было, да разве им теперь до этого! — я кивнул в сторону большой дороги.

Однако, доехав до противоположного конца поля, мы увидели  работающий силосоуборочный комбайн в паре с самосвалом. Я хотел было попросить остановиться, чтобы показать машину ребятам, но памятуя, что Николай торопится, промолчал.

К вечеру мы были дома, и выкупавшись, блаженно растянулись на свежих простынях. Я проспал часов десять. Утром в открытые окна заглядывали обмытые дождем листья, растущих перед домом тополей, сияло солнце, воздух был чист и прохладен.

“Вот тебе и устойчивый антициклон!” — подумал я вставая, и пошел на кухню. На плите стояла кастрюлька, накрытая полотенцем, и еще не выветрившийся запах обжаренной гречки выдавал ее содержимое.

-А я ничего не видел и не слышал, — сказал я, целуя в затылок жену, склонившуюся над раковиной.

-Иди умойся, соня! Под утро спрыснуло малость, — отвечала жена, легонько отодвигая меня плечом. — Ты ведь на базу собирался. Ребят не буди, пусть отоспятся после вчерашнего.

Я промолчал пока о том, что еще у тещи, когда грузили банки с вареньем в машину, и мы болтали с Николаем о рыбацких делах, он сообщил мне, что лодочные базы в Саратове и Энгельсе, кажется, закрыты, а по Волге и протокам разъезжают милицейские катера, сотрудники милиции предлагают всем отдыхающим “дикарям” сниматься с палаточных лагерей и возвращаться в город. Когда переезжали через мост из Энгельса в Саратов, я обратил внимание на полное отсутствие лодок на воде и понял, что, видимо, базы действительно закрыты. Но все же  нужно было все разузнать самому.

На базе было безлюдно. Лишь несколько человек возились в лодках и у шкафчиков, видимо, используя невольный мертвый сезон для ремонта и наведения порядка. Выход из базы был перекрыт плавучим шлагбаумом, открываемым только для захода лодок, возвращавшихся с островов. К понтонам сторожевой будки пришвартовался “Амур” водной инспекции. А на стенке будки висело объявление: “В связи с карантином выход с базы закрыт до особого распоряжения.” Когда можно ждать этого распоряжения ни вахтер, ни инспектор не знали. На импровизированном очаге, использующем пламя паяльной  лампы, парил котелок с ухой. Вахтеры ставили на ночь донки и “косынки”, а может быть, и  сетки, пользуясь неписаным правилом, по которому работники дебаркадеров, разных водных баз и прочие привязанные к реке, не соблюдали правил рыболовства и были на “ты” с инспекторами.

Я отчерпал из под сланей водичку, подтянул якорь, заглянул сам не зная зачем в рундук и в кабину, повесил замки обратно и отправился в город на переговорный пункт. Позвонил в Москву. Здесь мне повезло: мои московские родственники через неделю уезжали на Юг и не возражали предоставить нам свою пустую квартиру по крайней мере на две недели.

И жена, и дети бывали в Москве только проездом, так что мой план спасения отпуска был принят не только без возражений, но и с энтузиазмом. Через неделю мы уже были в Москве, и так славно провели там время, что ни разу и не вспомнили возмутителя нашего спокойствия — холерного вибриона.

И только осенью, на семинаре пропагандистов в Доме политпросвещения я узнал, что умерших от холеры на всей Волге было не больше, чем пальцев на одной руке, но что “если бы не принятые меры, то могло быть куда хуже”. Так что, говорил докладчик мы должны поблагодарить медиков и лично товарища министра, твердой рукой …

Я вспомнил милейшую Евдокию Ивановну из голубого домика и улыбнулся.

 

 

 

 

 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *