Главная / Мои корни / Кумаковы / Кумаков В.А. Репинские ямки

Кумаков В.А. Репинские ямки

Клёв линя кончился. В конце июля или начале августа Пётр Воскобойников, бывший в наших глазах непререкаемым авторитетом в рыбацких делах, заявил, что поведет нас на новое место, на Репинские ямки ловить, как он выразился, на уху-ассорти. Мы дошли до озера Максимкино, где ещё недавно успешно ловили линей, и хотели остановиться попробовать.

-Нечего, нечего! Всё! Амба! — возразил Пётр, рисуя свободной рукой символический крест в воздухе. — И, вообще, надоело в слизи руки марать, и половина моя линей уже видеть не хочет. Пошли, пошли! Вы ещё не видели, что такое рыба, когда её прорва!

Откровенно говоря, мы уже видели “прорву” рыбы на озере Сазаньем, но знали, что рыба в воде не обязательно будет на крючке. Об этом печальном опыте мы уже рассказали Петру и потому промолчав покорно пошли за ним.

Вскоре мы подошли к ерику, в узкой части которого были перекинуты два узких бревна, ходившие ходуном под ногами.

-Сделать как следует не могут, — ворчал Пётр, — деревня!

За ериком берег круто поднимался метра на три, параллельно ерику тянулась дубовая грива, по краю которой шла тропа. Пётр свернул влево, и не пройдя и сотни метров остановился.

-Прибыли! — констатировал он, сбрасывая рюкзак и приваливаясь на траву. — Передохнём немного, всё же десяток вёрст отмерили.

Отец тоже прилёг, а я направился было к воде посмотреть, удобно ли будет ловить.

-Постой, постой, — остановил меня Пётр, — вот посидите немного и понаблюдайте.

Мы притихли, уставившись на воду. Нужно заметить, что Репинские ямки вполне оправдали своё название. Правда, почему “Репинские” я так и не узнал, а вот “ямки” — это меткое определение, какие рождаются в народе. Ерик, как говорили, протянувшийся на много километров и соединявший большие озёра, с самолёта, наверное, должен был казаться ожерельем: нить которого — узкие места ерика, а жемчужины — периодически повторявшиеся расширения или ямки. Ямка, возле которой мы расположились была шириной не более десяти метров и длиной метров двадцать — двадцать пять. Вскоре мы поняли, что имел в виду Пётр, говоря о “прорве” рыбы. Несмотря на полный штиль — от ветра ямку защищала дубовая грива — вода в ямке не оставалась спокойной. Непрерывные круги, всплёски рыбы, шевеления куги у обращённого к нам берега и камыша у противоположного более низменного — всё это создавало впечатление живорыбного садка.

-Мелочь, наверное? — предположил отец, обращаясь к Петру.

-Не скажи, Петрович, — возразил Пётр, — верно, крупной рыбы здесь нет, но если тебя устраивает плотва и краснопёрка от полфунта и больше, язёчки и голавли ещё покрупнее, иногда и сазанчики попадают, то ловлей будешь доволен. А клевать будет почитай целый день. Есть здесь и линь, и карась, но их сейчас только сеткой можно взять.

Мы посидели ещё немного, наблюдая за жизнью ямки. Да, именно жизнь бурлила в ней и над ней, десятки стрекоз и коромысел вились в воздухе или сидели на верхушках куги, на луговом берегу порхали бабочки, зимородок сидел на ветке одинокого вязочка, свесившейся над водой, высоко в небе носились неугомонные золотистые щурки.

-Пожалуй стоит сразу перекусить, а потом уж ловить до вечера, — предложил Пётр. Кстати здесь метров через пятьдесят ещё одна большая ямка, так что можно разделиться, а можно и здесь всем вместе, как хотите.

После трапезы мы с отцом остались на этой ямке, а Пётр прошёл дальше. В справедливости его прогнозов мы убедились сразу. Клёв хотя и не был бешенным, но больших пауз никогда не возникало, и рыбка шла та самая, о которой говорил Пётр. Забрасываешь и не знаешь какая рыбка сейчас клюёт. Я начал стараться предугадывать рыбу по характеру клёва. Вот кто-то теребит наживку, а потом или бросает, или топит поплавок прямо вниз — плотва! Вот поплавок резко наклонился и быстро пошёл в сторону, а потом под тем же острым углом уходит в воду — краснопёрка! А вот поплавок без всяких предупредительных движений исчез под водой, и кто-то отчаянно сопротивляется, сгибая удилище — голавль! Попадался мне и сазанчик, и несколько окуней, не побрезговавших червями. Весёлая ловля! Когда солнце склонилось к горизонту, подошёл Пётр.

-Может хватит на сегодня? Соорудим тройную уху, отдохнём, а для дома утром наловим.

Рыбы было больше ведра, и когда мы в три ножа очистили её, Пётр начал священнодействовать, распределяя по видам и размерам на три кучки и извлёк из рюкзака большой котелок с сетчатой вставкой, которого раньше мы не видели. Уха действительно получилась на славу, крепкая, душистая и сытная.

-Ну как? — спросил Пётр, когда мы наконец отвалились, поглаживая животы и тяжко вздыхая.

-Да-а, — протянул отец, — этот бы еричек ближе к пристани!

-Был бы ближе, здесь бы рыбаков было больше, чем рыбы, — возразил Пётр, — здесь же любой мальчишка может наловить сколько хочет, только десять вёрст не всем охота киселя хлебать.

-Вы заварите-ка чайку, — добавил он, поднимаясь, — а я пойду сеточку на ночь поставлю.

-На черта сетка, когда и так, наверное, наловим — не унести, — удивился отец.

-Наловим, если погода не испортится, но хорошо бы к этому набору ещё пару линёчков, да карасиков, да молоденьких щурят, а на удочки мы их вряд ли поймаем, — пояснил Пётр, вынимая из рюкзака сеточку, и быстро зашагал к соседней ямке.

Он очень быстро вернулся, чертыхаясь и отмахиваясь от комаров.

-Заели дьяволы, пока голышом лазил. Вода-то ещё тёплая, а на воздухе что-то сегодня свежевато, — с этими словами Пётр достал из корзины четвертушку, отлил немного в кружку, выпил, заменяя кивком головы в нашу сторону традиционное, “будьте здоровы” и закусил куском оставшейся в его плошке рыбы. -Ну теперь можно и чайку, — добавил он, приваливаясь рядом с нами у костра.

Разлили чай. Я поделился с Пётром своими наблюдениями за характером клёва разной рыбы и получил похвалу за наблюдательность.

-Слушай, Пётр, — вклинился в наш разговор отец, — и когда это ты успел все эти рыбные места разведать, определить, когда, где и что ловить?

-Здорово живёшь! Когда успел! Да я же здесь десятый год шатаюсь, все тропки и озера, и протоки знаю. Бывало и без рыбы возвращался, но теперь мне разве только очень мерзкая погода или какие-нибудь архаровцы с бреднями помешать могут. А потом, знаешь, я ведь не тот рыбак, что пришёл, закинул удочки и сидит. Клёва нет, а он сидит, ждёт, чего ждёт — сам не знает. Нет! Я рыбу ищу, вернее искал, а теперь обычно иду уж наверняка туда, где именно сегодня поймать есть шансы.

-И то, знаешь, — продолжал Пётр с улыбкой после очередной кружки чая, —  половина то моя уже знает, конечно, что я рыбак не последний и иногда нарочно начинает подначивать: “Знаешь, — говорит, мне что-то надоели и лини, и окуни, и сазанчики, принес бы хороших щучек, заливное сделаю.” -А где я ей возьму щучек в разгаре лета — дело случая. Вот я и держу про запас лёгенькую фельдекосовую сеточку с тонюсеньким урезом, крохотными балберками и без грузил. Если ночью щук не попалось, я днём раскину сеточку вдоль камыша, а потом захожу со стороны берега и шугаю, потом дальше вдоль камыша сеточку переставлю, непременно найду щуку-то. Впрочем, хвалиться этим грешно — таким способом сплошь и рядом в деревнях промышляют. Иногда у края травы вся глубина-то полметра! Ничего, щука и на этой глубине свою добычу промышляет, иногда и очень крупная. Был случай пробила насквозь сетку.

-А в общем, — продолжал Пётр, — секрет прост: всё надо запоминать и примечать. Я одно время с термометром на рыбалку ходил — купил в аптеке спиртовой термометр в деревянной оправе, что для купания детей используют. Теперь уж так — ладошкой определяю, больше, чем на градус вряд ли ошибусь. В общем — век живи, век учись.

-Выходит ты профессор в рыболовном деле? — заметил отец.

-Профессор не профессор, но, наверное, можно сказать мастер.

Послышались шаги, и к костру подошел мужчина лет тридцати.

-Приятного аппетита, мужики!

-Наше — вам, — отвечал Пётр, — куда двигаешься?

-Посидел вечер на Максимкине, да решил на утро сюда перебраться.

-Ну и как на Максимкине?

-Было бы хорошо — не ушёл бы!

-Садись! Вон уха, рыба. Мы уже наелись и осталось полно, — Пётр подал мужику свою освободившуюся плошку.

Мужик спустился к воде, вымыл плошку, достал из рюкзака хлеб и привалился рядом с нами.

-Где работаешь? — спросил Пётр, когда наш новый знакомый управился с ухой и приступил к чаю.

-На купоросном, слесарь — ремонтник.

-Ну и как платят?

-Так бы жить можно, да у меня четверо гавриков. Туговато!

-Что же столько народил?

-Народили мы двоих, а двое — от брательника.

-А что же брат? Умер что ли ?

-Там! — мужчина изобразил пальцами решетку, — И жена его там же.

-Это за что же?

-История длинная!

-Спешить нам некуда, если не секрет — расскажи.

Мужчина допил чай, закурил и поведал нам свою невесёлую историю. Передаю её от лица рассказчика.

Мы с братом сельские, из Даниловки. Отец наш был крепкий хозяин, ну по-теперешнему — кулак самый настоящий. Имел много лошадей, волов, нанимал постоянных и сезонных батраков. В середине двадцатых годов молотилку купил, словом хозяин — каких мало.

Ну вот. Всё бы хорошо, да начало отца заносить: завёл маруху. Сначала тайком к ней ходил — баба-то одна жила, муж погиб не то в империалистическую, не то в гражданскую. Ну какие в деревне секреты? Все знали конечно. Правду сказать, и баба-то невзрачная, матери нашей по внешности в подмётки не годится, но вот надо же чем-то приворожила мужика. Начала мать отца пилить, стыдить, урезонивать. Поначалу терпел, потом как-то позвал мать и говорит: “Подлец я может быть, но что хочешь со мной делай, а жить с тобой больше не могу. С хозяйством помогу — в бедности не будете, забирай пацанов и переезжай в Берёзовку, домик для вас купил. И землю, что прошлый год там прикупил забирай.” Мать моя не из слабеньких, голосить и даже слезу ронять на людях не любила, сказала только отцу, что бог ему судья, а от помощи не отказывается не ради себя — ради детей, нас то есть. Правда дал отец лошадь хорошую, корову, по весне вспахать землю обещал своими волами, по осени подкинуть муки, крупы, кормов для скотины. Но видно сильно забрала его в руки новая невенчаная жена: на следующий год кроме мешка муки ничего не дал — неурожай мол. А какой там неурожай, когда полны амбары. Но мы уже подросли, сами стали неплохо управляться, ну и подумывать, как жить дальше. Брат мой на год старше и побашковитее загорелся перебраться в город, учиться, получить хорошую специальность, словом выходить в люди. Мать сначала ни в какую, а потом поняла видно, что не удержать нас в селе, написала письмо сестре сюда в город. А у сестры свой домишко на Даргоре — они с мужем сразу после гражданской сюда уехали, отстроились, работают, он на элеваторе, она в какой-то швейной артели. Договорилась мать, что мы приедем осенью и проживём зиму. Если устроимся с работой, то весной ликвидируем всё своё сельское хозяйство и начнём строиться в городе, а если не повезёт, то к посевной вернёмся в деревню.

-Ну, мать наша человек серьёзный, действовала осторожно, чтобы не рисковать превратиться в голытьбу. Хату заколотили. Корову вместе с запасом сена мать оставила соседке, молоком мол пользуйся, при случае если сумеешь пришлёшь с оказией кружочек масла, а главное корову сохранить на случай, если придётся возвращаться, а если обоснуемся в городе, то или к себе заберём, или по весне продадим. Лошадь сестра посоветовала сразу взять с собой. Во-первых, можно положить на телегу кое-какие необходимые пожитки и запасы крупы и муки, а во-вторых, есть соседи, которые могут взять лошадь в аренду для извозного промысла — будет лошадь и сыта, и цела, взять же её обратно или продать никогда не поздно. Так на лошадке и прибыли мы в Сталинград. Дела у нас пошли, парни мы были физически крепкие, к лени не привыкшие, освоили оба слесарное дело, весной продали свой деревенский дом, корову и всё, что было в хозяйстве, решили общими силами строить домик здесь. Ну, короче, обосновались крепко. Я-то так и остался при слесарном деле, кончил, правда, школу рабочей молодёжи, вот уж несколько лет как обосновался на купоросном. Женился обзавелся двумя сыновьями, за ними мать смотрит, жена тоже на купоросном в цехе работает.

-Да, — продолжал рассказчик, закурив самокрутку, — брат тоже кончил школу и сразу пошёл в институт, а после института попал на тракторный, в партию вступил, стал большим начальником. Женился то он позже меня, сначала жили все кучей, ну а потом получил брат квартиру там же в тракторнозаводском районе, жена у него тоже институт кончила, там же на заводе инженерит. У них два пацана — такой уж у нас род — одни пацаны родятся. Ну вот, в начале тридцать восьмого был я у брата по какому -то делу слесарному посоветоваться, жену предупредил, что может быть заночую, чтобы на ночь глядя через весь город не тащиться. Так и вышло: посидели, выпили по стопочке, поговорили обо всём. Настроение у брата вроде хорошее, хотя показалось мне, что чего-то не договаривает, раньше я такого за ним не замечал. Легли. Ночью слышу подъехала машина, стучат. Кто стучит, я думаю вам объяснять не надо. Обыск. Ничего не нашли, конечно, кроме нескольких книжек по технике на немецком языке. Сами-то прочесть не могли видно, забрали их с собой. А может решили между строк тайнопись поискать. Разумеется, в придачу к книжкам забрали и брата. В тридцать восьмом-то мы уже наивными не были, знали, что, если кого взяли — назад не жди. Ольга, жена брата, сама белая как полотно, говорит мне: “Ты, Леша, мальчишек забери пока. Бабушка за ними присмотрит. Сам понимаешь, мне сейчас не до них, надо же что узнать, хлопотать может быть. В выходные я заеду расскажу, как и что”.

-Забрал я пацанов, привёз домой, — продолжал Алексей, бросив окурок в костёр, и уже в том, как он его бросил чувствовалась нарастающая злость. -Мать после моего рассказа губы сжала, слёзы текут сама молчит. Потом слёзы вытерла, одно слово и сказала: “Гады!”. Подождали мы до выходного дня, Ольга не появилась. Решили на семейном совете, что надо всё же мне съездить, попытаться выяснить что-нибудь. Только я решил в органы не соваться, а пойти в партком завода. Прихожу, называю себя. Сидит один мужик в гимнастёрке новенькой, тоже представился как член парткома. Спрашиваю, знает ли он моего брата и за что его взяли, в чём он провинился? Как, говорит, не знать, конечно, знаю, а вот за что конкретно взяли — это у них — ткнул в потолок — спрашивать нужно. Но, говорит, одно могу тебе сказать: скрыл твой брат своё кулацкое происхождение! Я аж чуть не подскочил. Какое же, говорю, кулацкое происхождение, когда нас отец задолго до раскулачивания из дому выгнал и мы с матерью своим горбом всего достигли. Может оно, говорит, и так, но кровь всё одно кулацкая и психология у твоего брата тоже кулацкая: всё норовит выше всех прыгнуть.

-Эге! — перебил Алексея Пётр, — выходит выдал себя с головой тот парткомовец — видно перешёл твой брат дорожку каким-нибудь бездарям. Знаю я таких! Чем никчёмнее человечишка, тем больше у него на злобы весь мир, он всем желает мстить за то, что бог не дал ему чего-то, что дал другому!

-Ну да! То же самое и я тогда же подумал. Говорю этому типу в гимнастёрке: “Тогда и меня берите, выходит я тоже кулацкий сын!” Посмотрел он на меня, на мой костюм с усмешкой.  А я хоть и одел лучшее, что было, но всё равно за версту видно, что простой работяга. Ты, говорит, не кипятись и голову в петлю сам не суй. Ты другое дело — работяга, какой с тебя спрос, знай — гайки крути. И совет тебе даю: за брата не заступайся, ему вряд ли поможешь, а тебе бы хуже не было. А кстати, — как бы невзначай эдак спрашивает, — где сейчас отец — то? А я вам не сказал ещё, что отца, как раскулачили в двадцать девятом и увезли куда-то вместе с его любовницей, так мы о нем ничего не знали, да и знать не старались. Сказал об этом тому парткомовцу, не знаю уж поверил ли, но на прощание даже руку мне подал.

-Вышел я из парткома, надо, думаю, Ольгу бы проведать, где она пропала, узнала чего, да и мой разговор в парткоме ей рассказать. Дождался обеденного перерыва. Народ снуёт, Ольги не видно, да может и проходная-то на таком заводище не одна. Остановил одну деваху, идущую с перерыва обратно к проходной. Сделай, говорю, милость, если можешь, вызови Ольгу Захарову из такого-то отдела, скажи, что родственник дожидается, мальчишка её приболел. Про мальчишку я нарочно ввернул — эдак, думаю, больше шансов, что не обманет, вызовет. Ладно, говорит, ждите, но это не быстро, это от проходной далеко. Жду с полчаса, думал уж, что обманули, ан нет — выходит. Ваша, говорит, Ольга там больше не работает. -Как так? Шепчет на ухо: “Взяли вашу Ольгу. Позавчера прямо с работы. Вызвали к директору, а обратно уже не вернулась. Потом уж бабы разнюхали, что ушла из приёмной в сопровождении двоих в штатском. И приказ по заводу был: освободить от занимаемой должности в связи с переходом на другую работу”. Спасибо тебе, говорю, девушка, большое спасибо, я даже поцеловал её в щёку, а сам думаю: “Вот тебе, бабушка, и юрьев день! Хороша “другая работа” — нечего сказать!

Алексей умолк, помешал палочкой угольки в костре, закурил новую цыгарку.

-Вот так и получилось у меня четверо гавриков.

-Ну и где же теперь брат с женой? — спросил отец.

-Про Ольгу вот уже больше двух лет ничего не знаем. Может сидит, где без права переписки, или нарочно не пишет — не хочет на меня тень бросать или своих детей подвести. Думаю, что расстрелять её не должны были — не велика сошка. Надеемся объявится рано или поздно. Тем более, что Николай уже объявился!

-Ну-у, — удивился Пётр.

-Ну не сам объявился, а прислал письмецо примерно через год после ареста. Пишет, что ему повезло: где-то у них там на Севере затеялась крупная стройка. Стали отбирать из лагерников специалистов, ну и он пригодился. Мир тесен, начальник стройки знает брата по какому-то совещанию в Москве и приспособил его к делу прямо по специальности. Пишет, что живут спецы в отдельном бараке, бельё постельное, кормят прилично, словом просит о нём не беспокоиться. А может и нарочно так пишет, чтобы не волновались.

-И что бы вы думали, — улыбнулся Алексей, заметно оттаивая от охватившей его во время рассказа злости, — получаем недавно письмо, почерк незнакомый, штемпель отправления — московский. Пишет тот самый начальник стройки. Видимо, из-за конспирации оттуда со стройки не хотел отправлять, написал из Москвы во время командировки. Знает, конечно, этот хороший, видимо, человек, что сидят все его “спецы” ни за что. Пишет в общем то же, что и брат, просит за брата не беспокоиться, но ещё добавляет важное: обещает попытаться выяснить, где Ольга.

-Да-а, дела! — вздохнул Пётр, — Как же ты на рыбалку ещё умудряешься выбраться?

-Да три — четыре раза за сезон только и удаётся. Раньше-то я сроду не рыбачил, а вот с прошлого года начал похаживать. На душе иногда скверно, хочется как-то развеяться. Да и мозгами пораскинуть. Ну, и мальчишки подрастают, на то лето старших уже можно будет с собой брать.

-Что же веришь ты, что брат в чём-то виноват?

-Да что ты? Смешно и говорить об этом. Ну допустим он в чём-то ошибался. Да и это вряд ли, очень он серьёзный и дотошный в своём деле — в технике то есть — мужик. Ну а допустим ошибся? Ну понизь в должности, ну уволь в конце — концов! А тут- пятнадцать лет! Здорово живёшь! Нет!  Ясно мне, что дело здесь грязное. Эх, да что там говорить! Давайте-ка спать. Даст бог половим утречком.

Пётр потянулся за своей недопитой чекушкой.

-Давай-ка выпьем по капельке за счастливое окончание дел твоего брата и снохи.

-У меня тоже есть початая бутылочка, можно и выпить, — согласился Алексей.

-Давай мою допьём — и хватит, а завтра свою достанешь.

Мужики чокнулись, удовлетворённо крякнули, закусив корочкой черного хлеба, закурили по последней и устроились спать. Их примеру последовали и мы с отцом. Все улеглись, укрывшись с головой от комаров, и вскоре послышался дружный храп моих спутников. Но мне не спалось. Причиной тому был рассказ Алексея. Он и сам мог вызвать раздумья и сомнения и у взрослого, и тем более у подростка. Но у меня были для невесёлых раздумий и свои причины, связанные с событиями в нашем классе в те годы. В предвоенные годы существовала категория, так называемых, образцовых средних школ. Это не были специализированные школы вроде нынешних школ с физико-математическим или другим уклоном. Программа в образцовых школах была такой же, как и в обычных, и они отличались, видимо, только лучшим подбором педагогов, может быть, лучшим оборудованием предметных кабинетов, но с уверенностью утверждать этого не могу. Я учился в одной из таких школ. Директором в ней был Тимофей Георгиевич Софронов, ведущий в нашем классе математику. Это был замечательный педагог и человек. Мы все и любили, и побаивались его. Но побаивались не потому, что он был строг, а потому, что стыдно было огорчать его своим поведением.

Вспоминаю маленький эпизод, характеризующий его как педагога. Он вызвал меня к доске, и я должен был доказать теорему Пифагора. Теорему я доказал, но не так, как описано в учебнике.

“Ну что же, — заметил Тимофей Георгиевич, — за то, что ты самостоятельно доказал теорему я должен поставить и поставлю тебе пять. Но за то, что ты не заглядывал в учебник, следовало бы поставить тебе единицу. Если следующий раз случится такая же ситуация, я вынужден буду выбрать второй вариант.” Случилось так, что на одном из следующих уроков я не смог сразу решить какую-то задачу. “Голова у тебя, конечно, хорошая, — резюмировал Тимофей Георгиевич, — но, как видишь, и её не хватило, чтобы решить, задачу экспромтом, а в учебник ты опять не заглядывал, и мои объяснения, похоже слушал невнимательно. Так что обещанная единица принадлежит тебе по праву. Смотри, не утопи свои способности в болоте лени.”

С большим огорчением я узнал впоследствии, что Тимофей Георгиевич погиб чуть ли не в первый же день массированной бомбёжки города в августе сорок второго года. Я отвлёкся от нашей ночёвки у Репинских ямок, но без этого было бы трудно понять причину моих ночных переживаний. Так вот, в нашей школе учились дети многих высокопоставленных родителей, то есть тех, кого репрессии тридцатых годов коснулись в наибольшей степени.  В нашем классе было уже трое или четверо ребят, у которых взяли родителей. Среди них был Виктор Захаревич, у которого взяли и отца, и мать. У кого он жил после ареста родителей — не знаю, но школу Виктор не бросил и окончил её вместе со всеми нами в сорок втором году. Виктор был хорошим парнем, честным, прямым и серьёзным, хотя и не ходил в отличниках. Как-то в середине учебного года, сразу после зимних каникул тридцать девятого года не помню по какой такой причине потребовалось выбрать нового старосту класса. Кто-то предложил кандидатуру Виктору. Я вскочил и заявил, что Виктор, конечно, хороший мальчик, но как же можно выбирать его старостой класса, если у него родители — враги народа! На минуту в классе воцарилась гробовая тишина. В тот же миг я понял, что сказал гадость, но было уже поздно. Что толкнуло меня на этот выпад — не знаю. Просто, наверное, в тринадцать лет эмоции и слова часто опережают мысль. Классный руководитель вовремя нашелся, очевидно, сообразив, что после моего “выступления” Виктора выбрать крайне нежелательно — как бы чего не вышло! Впрочем, я думаю, что он сам понимал ещё до моей реплики, что Захаревича лучше не выбирать, и, может быть, в душе был даже благодарен мне за мою прямолинейную аргументацию, освободившую его от необходимости придумывать другие надуманные аргументы против Виктора.

-Хорошо, — резюмировал он, — есть за и против Захаревича, но мы же не закончили выдвижение кандидатур. У кого есть другие предложения?  И не дожидаясь он сам предложил одну из девочек, которая, по его мнению, самая аккуратная, строгая и сможет лучше других поддерживать порядок в классе. На том и сошлись, и инцидент был исчерпан. На перемене мой близкий товарищ и тезка Вовка Рыбаков постучал пальцем сначала по моему лбу, потом по парте и изрёк: “Не вижу разницы. Впрочем, что с тебя взять малявка!” — я ведь был самый младший в классе. Не скажу, чтобы это происшествие заметно отразилось на отношении ко мне одноклассников, во всяком случае я этого не почувствовал. Неприятный осадок в душе постепенно растаял, и я уже не вспоминал о том злополучном классном собрании. Но вот теперь, после рассказа Алексея оно вновь всплыло в памяти, и все события тех лет предстали передо мной в совершенно новом свете. Всякие рассуждения взрослых вроде “дыма без огня не бывает” или “ни за что не арестовывают” показались мне глупостью или уловками страуса, прячущего голову в песок при виде опасности.

Нет, у меня не возникало недоверия к советской власти и уж тем более к товарищу Сталину. Слишком силён был заложенный в нас заряд советского патриотизма, веры во все наши дела, уверенности в нашей правоте. Нет, мысли мои потекли в другую сторону. Может быть, Витькиных родителей тоже кто-то оговорил, и они ни в чём не виноваты? Или в наших “органах” засели враги, вводящие в заблуждение товарища Сталина? Многие думали тогда примерно так же. Многие, но — я это теперь-то знаю — не все! Через тринадцать лет после той нашей рыбалки на Репинских Ямках после сообщения о смерти Сталина одни плакали, другие с тревогой думали, что же теперь будет, а знакомая старушка в нашем дворе, к моему великому удивлению, перекрестилась: “Слава богу! Наконец-то!”. Многие ли думали так же — об этом мы, наверное, никогда не узнаем, их уже нет в живых. А в ту ночь на рыбалке меня больше всего свербила мысль о том, что похоже на свете много плохих людей, которые из зависти, мести или шкурных интересов готовы “продать” своих соседей, сослуживцев и даже друзей и родственников. “Их что же — большинство или меньшинство?” — я не знал, что ответить, и с этими мучительными мыслями уснул только под утро. Отец не стал будить меня, и когда я проснулся мужчины уже успели наловить порядочно. Я присоединился к ним. Ближе к полудню клёв ослабел, но не прекратился совсем, и когда мужчины зашабашили и отправились готовить обед — пора уже было собираться к дому — я ещё половил с часок, и весёлая рыбалка отвлекла меня от раздумий из области политики и психологии.

За обедом мужики говорили о рыбалке, о разных бытовых проблемах и не касались вчерашней темы, я же, напротив, вновь оказался во власти ночных раздумий.

-Дядя Петя, спросил, я улучив паузу в общем разговоре — как по вашему, людей больше плохих или хороших?

-А ты как думаешь?

-Не знаю!

-Жизнь — сложная штука, Вова, — вмешался Алексей, видимо, догадываясь, что мои раздумья вызваны его вчерашним рассказом, — трудно это — вот так взять и разложить людей по полочкам на плохих и хороших. Есть, конечно, мелкие пакостники или чем-то от пелёнок озлобленные шакалы, но их немного. И с другой стороны, есть, наверное, тоже не так уж много людей, которые никогда, ни при каких обстоятельствах не отступят от правды, от того, что мы называем справедливостью. А остальные — это все мы, обыкновенные, нормальные люди. И поступаем мы в жизни обычно по обстоятельствам, в мелочах может часто и несправедливы, но на большую подлость не способны. А вообще, Вова, сложная это наука — разбираться в людях. Поживёшь — поймёшь.

-Известное дело, — вмешался Пётр, — своя рубашка ближе к телу, но не всякий променяет её на свою совесть.

-А вы знаете, — разоткровенничался я как-то неожиданно для самого себя, чувствуя, что краснею, — я сегодня долго не засыпал, вспоминая один свой плохой поступок, — и я рассказал о том классном собрании и о своём выпаде против Виктора.

-Что-то ты тогда нам с матерью об этом не рассказывал? — удивился отец.

-Не хотелось что-то рассказывать.

Все засмеялись

-Ну да, чуяла кошка … Но ты не переживай, раз уж ты чувствуешь свою вину — значит совесть у тебя чиста, да и какой ей быть в четырнадцать-то лет? Грязь она постепенно накапливается, если от неё не очищаться. Попы — те ловко придумали: покаялся на исповеди, поставил во искупление грехов большую свечку — и чист вроде, и иди греши по новой. Нет! врёшь! По-настоящему покаяться можно только перед самим собой. Вот если ты теперь за тот свой поступок переживаешь, значит грязь эту с себя счищаешь. Вот так-то!

Мы кончили закусывать, собрались и пошли к пристани.

-Прибавим шаг, мужики! Впритык идём, — подбодрил нас Пётр.

Мы прибавили, и на быстром ходу, да ещё с грузом рыбы, было не до разговоров. Это была наша с отцом последняя рыбалка в том сороковом году. У него была запарка с работой, дома затеяли побелку. В общем было не до рыбалки, а потом начался учебный год.

Придя в школу, я несколько раз порывался объясниться с Виктором, но что-то каждый раз удерживало меня. Может быть дело было просто в том, что мы никогда не были не то — что друзьями, но и товарищами — у каждого был свой круг друзей и партнёров по играм и другим занятиям. А может казалось глупым просить извинения за давнее уже дело. Так или иначе, но разговор между нами так и не состоялся. Что поделаешь! Самое трудное в жизни — пересиливать самого себя. В данном случае я не пересилил. Между прочим, я забыл рассказать, что спустя несколько дней после того памятного события директор школы остановил меня на лестнице.

-Может Захаревича выбирать и не следовало, но нужно было найти для этого другие аргументы. Ты меня понял?

-Я ещё тогда понял, Тимофей Георгиевич, — пробормотал я, краснея до ушей.

-Вот и хорошо, ступай!

Спустя много лет я с большой радостью узнал, что Захаревич благополучно вернулся с войны, окончил институт и работает инженером где-то там же в Волгограде. Если бы он погиб, неприятный осадок непрощенной вины остался бы в душе. Теперь же я успокоился и смотрю на то прошлое как на детскую глупость.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *