Главная / Мои корни / Кумаковы / Кумаков В.А. Пацаны. Сталинград. 1937 год. 

Кумаков В.А. Пацаны. Сталинград. 1937 год. 

Летние каникулы подходили к концу, но Сталинградское солнце и в конце августа пекло немилосердно. В квартирах ходили в трусах и купальниках, и даже в таком виде принимали друзей и близких. Я валялся на диване, упиваясь приключениями пятнадцатилетнего капитана, попавшего вместо Америки в черную Африку. Отец был в командировке, мать — на работе. Часов в одиннадцать Сёмка Корабельников, хорошо знавший, что в это время я всегда один, ввалился в дверь.

-Слышь, Вовка, кинулись на рыбалку, компания фартовая собирается!

-Ну пойдем, — отвечал я с неохотой откладывая книгу, — а что ты так торопишься? Надо же еще мух наловить!  — я думал, что речь идет об очередном походе на плоты, стоявшие ниже устья Царицы, с которых мы ловили косырей, лучше всего клевавших на обыкновенную комнатную муху.

-Во-первых, — отрезал Сёмка, — не пойдем, а поедем, а, во-вторых, никаких мух не нужно, а нужны деньги и шамовка!

-А когда придем? — я ещё не совсем врубился в смысл Сёмкиных речей.

-Когда, когда, что ты какой тупой! Завтра, конечно!

Сёмкины слова меня озадачили. Мы, конечно, ездили с ребятами и на остров Крит, и на пляж, и на Бакалду, но с ночевкой я без отца ещё никуда не ездил, и не знал, как отнесется к этому мать. Я высказал свои соображения Сёмке.

-Ну и что? — уверенно парировал Сёмка, — напиши матери записку, что уехал со мной — и порядок!

Сёмка, видимо, был уверен, что упоминание его имени — достаточная гарантия от родительского гнева. Его самоуверенность имела свои основания. Сёмка был на два года старше меня, физически очень крепок и, как многие ребята из рабочих семей, более сноровист в практических делах.  Никаких дурных наклонностей за ним не водилось, и он пользовался доверием среди матерей нашего двора. Все знали, что Сёмка и убирается, и готовит, если надо, и смотрит за младшей сестренкой, когда родители на работе. Мы со своей стороны любили Сёмку за то, что он никогда не обижал младших и, больше того, хулиганистые и развязные подростки, которые задирали слабых, никогда не делали этого при Сёмке и уж тем более не связывались с ним. Должно быть вид не по годам развитой мускулатуры, данной Сёмке самой природой не располагал к конфликту с ним.

-Ну, ты едешь или нет? — наступал Сёмка, — на трамвайчик успеть надо!

Сёмкина уверенность поколебала мои сомнения, и, написав матери записку, я начал шарить по буфету в поисках провианта. Результаты  поисков были скромными, но Сёмка успокоил: “Ничего, подкупим, зембель возьми, а то мой уже полный. А главное — деньги, деньги не забудь!”

У меня было в заначке рубля четыре, сэкономленных от того, что мать давала мне на столовую, когда в доме не было готового обеда. Деньги предназначались, главным образом, для игры в патрончики или в бабки, но для такого случая, не жалко было отдать их все.

-Ну-у, хватит! С тобой жить можно! — прогудел Сёмка, наблюдал за моими подсчетами, — А насчет меня ты не сомневайся, у меня свои есть — у вас же, слабачков, в патрончики наиграл.

-А я и не сомневаюсь, да и не жалко мне их, чего лежат? А ловить — то на что будем?

-Я, как ты, на диванах с утра не валялся, червей накопал! Маловато, правда, но мы ещё на живца ловить будем. Ты бери свою наплавочную, а закидные у меня есть. Да брюки возьми и курточку, а то комары заедят и замерзнешь ночью.

Поскольку как раз накануне мне купили новую школьную форму, я без всяких колебаний вытащил из шкафа прошлогоднюю форму, которая хотя и была тесновата, но зато ее уже не страшно было измять или испачкать. Прихватил и старенько одеяльце, которое родители обычно брали с собой на пляж. Наконец сборы закончены, и мы помчались к Сёмке.

Корабельниковы жили в другом подъезде нашего дома в полутемном, сыроватом полуподвале. Моя мать не раз сетовала по этому поводу: двое детей, и отец Семы болен туберкулезом, а вот живут в таких условиях. Сам Сёмка на эту тему не распространялся, а мы — мальчишки, наверное, не задумывались над этим. Напротив, мне нравилось бывать у Сёмки. Полутьма создавала впечатление уюта. На подоконнике всегда стояла большая банка, в которой плавал большой коричневый гриб, напоминающий своими свисающими вниз нитями медузу. Сусло гриба употреблял Сёмкин отец, болевший ещё и какой — то желудочной болезнью. В углу горницы стоял огромный сундук, окованный железными полосами, крышка его изнутри была оклеена керенками и картинками из старых журналов. Все это настраивало на мечтательный лад. Часто, сев поближе к окну, я читал вслух Сёмке и другим ребятам приключенческие книжки из нашей домашней библиотеки или пересказывал ранее прочитанное, не стесняясь кое-что приукрасить или добавить от себя.

Сёмка взял свой уже уложенный зембель, и выпив на дорожку холодной воды, мы вышли во двор. У ворот нас уже ждали остальные ребята: Роберт Малышев, Витька Задонцев и Мишка Воронов. Из каких соображений родители назвали сына Робертом — не знаю, но на мой вкус оно совершенно не шло к нему. Почему-то в моем представлении Роберт должен был быть высоким, черным, с орлиным носом. Должно быть этот образ отложился в сознании из какой-нибудь прочитанной книжки.  На самом деле был он невысок, коренаст, с широкой, веснушчатой физиономией, льняными   волосами и носом — картошкой. Так и хотелось назвать его Иваном, Никитой или Мишкой. Законное сокращенное имя Боб употребляли только родители, на дворе оно не привилось, и мы звали его или Робкой, или прозвищем Бык. Бык учился в нашей же школе лишь классом старше меня, но по уму, знаниям и интересам был, безусловно, самым серьезным в нашей компании.  Мы все тогда склоняли имена Гитлера, Муссолини, ругали японских самураев, с таинственным видом рассматривали изображения трех васнецовских богатырей на обложках тетрадей в поисках свастики, якобы вписанной “врагами народа” где-то в стремена Ильи Муромца, шепотом передавали слух о том, что в одном из номеров местной газеты в слове Сталинградская теми же врагами была умышленно пропущена буква “р”. Но все это было поверхностным отголоском разговоров взрослых или уловленной краем уха информации, идущей из чёрной тарелки громкоговорителя, висевшей в каждом доме и не выключавшейся обычно целыми днями. Газет мы, конечно, не читали.

Бык в свои тринадцать знал больше. Он знал историю прихода фашистов к власти, мог рассказать о трагических для истории разногласиях между коммунистами и социал-демократами в Германии, увлекательно передать эпизоды процесса Дмитрова, с картой в руках показать положение на фронтах Испании и Китая и многое другое. Должно быть такая обстановка была у них в семье. Не помню, кем были родители Роберта, но знаю, что старший брат его служил в кадровой армии, и может быть именно этим подогревался интерес Малышевых к политике. Нечего и говорить, что в июне сорок первого Робка первым побежал в военкомат, но не был взят по недостатку лет. Он был мобилизован в сорок втором и погиб здесь же в Сталинграде, не дожив лишь несколько дней до ликвидации армии Паулюса.

В тот день Бык, как и все мы, был в хорошем настроении. Увидев мою скособоченную от тяжести зембеля фигуру, он засмеялся.

-Давай, сопля! — А это уж тебе! — Бык протянул мне связку своих удочек.

-Может ты и мой возьмешь? — прищурился Витька, протягивая Быку свой зембель.

-Хоть ты тоже сопля, но ничего, потренируйся сам, очень полезно для сдачи норм ГТО.

-Подумаешь, силач какой нашелся! Вот приедем на Волгу, давай наперегонки! Что, слабо?

Витька, учившийся в параллельном со мной классе нашей школы, внешне был полной противоположностью Быка: тощий, черноволосый, он получил прозвище “цыган” и очень походил на своего отца, в которого был самозабвенно влюблен. Впрочем, дядю Колю любили все мальчишки нашего двора. Он всегда ходил в гимнастерке, которую украшал орден Красного Знамени. Сухая, подтянутая фигура, черные кучерявые волосы, чуть с горбинкой нос ассоциировались в моем представлении с образом красного конника, мчащегося на врага с поднятой шашкой, навеянным фильмами о Гражданской войне и иллюстрациями к книге Островского “Как закалялась сталь”. Летними вечерами дядя Коля нередко выходил во двор в белой нижней рубахе, старых галифе без сапог, в домашних чувяках на босу ногу. Он гонял с нами в футбол или наблюдал как мы сражаемся в патрончики. О себе и о войне дядя Коля никогда не рассказывал, а от Витьки мы знали, что сначала отец служил в Конной армии, а потом в частях особого назначения, преследовавших махновцев и других бандитов. В наши мальчишеские споры дядя Коля никогда не вмешивался, и только если дело доходило до стычки, останавливал распетушившихся коротким: “А ну, кончайте!” Работал Витькин отец на сталелитейном заводе “Красный октябрь” и был для нас ценен еще тем, что иногда приносил новые сочки для игры в патрончики. Кажется, это была чисто Сталинградская игра поскольку на окраинах города в заросших окопах и многочисленных оврагах можно было набрать сколько угодно пустых патронных гильз.   Иногда попадались целые россыпи гильз, и мы догадывались, что в Гражданскую здесь, наверное, стоял пулемет. Главным же орудием игры были сочки — стальные или чугунные пластины величиной с ладошку и толщиной в карандаш или чуть толще и отшлифованные с одной стороны для лучшего скольжения. Игра велась на асфальте, сочка пускалась понизу, и задача состояла в том, чтобы сбить как можно больше патрончиков, стоявших вдоль нарисованной мелом или кирпичом черты. Хорошие ”по руке” сочки ценились, были предметом зависти и выгодного обмена на что-нибудь нужное. Патрончики же стоили по одной копейке штука, так что проигравший весь свой арсенал мог, если были деньги, выкупить обратно свои патрончики и продолжать игру. Выигрывал чаще всех Семка, твердая рука которого не знала промаха. Это и позволяло ему иметь кое-какой карманный капитал, поскольку из семейного бюджета мать вряд ли могла ему что-нибудь выделить.

Витька тоже играл неплохо, но в присутствии отца, перед которым ему не хотелось осрамиться, нервничал и чаще мазал. Мы с Витькой дружили, главным образом на почве шахмат. Иногда сражался с нами и дядя Коля, но к его огорчению ни один из нас не уступал ему в этой игре. О военной судьбе Витьки я расскажу позже, а пятым в нашей компании был Мишка Воронов, мой одноклассник. Был он не глуп, но страшно ленив и разболтан. Нахватав двоек, он часто просил меня взять в мой портфель его дневник, сообщая матери, что дневники якобы отобрали для проверки, Наконец, в дневнике появлялась запись классной руководительницы, приглашавшей Мишкину мать в школу. Тут деваться было некуда, поскольку классная руководительница могла заявиться и домой. Приходилось идти с повинной, и Мишке влетало по первое число. Отца у Мишки не было, а мать была скора на руку, но быстро отходила, жалела и баловала Мишку, хотя и то, и другое было явно не педагогично. Мишка тоже жалел мать, подтягивался, переползал из класса в класс, но лень опять и опять подводила его. Увы, судьба не вознаградила эту женщину за тяготы матери — одиночки: уйдя в сорок третьем на фронт, Мишка погиб при форсировании Днепра.

Допотопный трамвайчик плюхал до пристани Тумак два часа. Мы спустились в прохладный нижний салон, окна которого едва возвышались над водой, и всю дорогу резались в подкидного. Сойдя с пристани, мы прошли на километр выше по течению и остановились. Какой-то мужик без удилищ, видимо с одними закидными, прошел еще дальше и остановился метрах в ста от нас. Берег крутой и высокий загораживал нас и от того слабого ветерка, который тянул с севера, было жарко, и вылезши из воды уже через несколько минут хотелось вновь окунуться в нее.

-Ну, хватит, пацаны, — заявил, наконец, Сёмка, — мы тут уже всю рыбу распугали, если кто еще захочет купаться пусть отходит подальше. -А, вообще, давайте готовиться к вечеру.

-Ты, Бык, давай займись провизией, — продолжал командовать Сёмка, — Я приготовлю удочки, а остальные дуйте за дровами!

Мы прошли туда-сюда по берегу собрали валежник, но его было мало, за лето его давно сожгли другие рыбаки. Выбрались наверх. До ближайшего лесочка было далековато, но на скошенной траве тут и там лежали совершенно сухие коровьи лепешки.

-Во! И топливо, и дымовые шашки от комаров, — объявил Витька, — собираем!

Мы насобирали не один десяток лепешек, скидывая их вниз под обрыв к месту нашей стоянки. Когда вернулись, вдоль берега стояли несколько палочек — сторожков, возле каждого лежали мотовильцы с намотанными на них закидными, а на сухом песке была расстелена газета и разложены наши незатейливые съестные припасы.

-Вот это порядок! — резюмировал Сёмка, — Давайте топливо побережем на вечер, сейчас и так обойдемся, за питье сойдут арбузы.

-Ну, пацаны, говорят здесь судак ловится, — объявил Сёмка, когда мы кончили закусывать. — Перво-наперво надо наловить живцов.

Уклейка хватала “недуром”, и скоро в ведре их было гораздо больше, чем нужно. На части закидных были хорошие свинцовые грузила, а на двух — связанные попарно обыкновенные крупные гайки, наверное, такие же какие снимал с рельсов чеховский злоумышленник. Забросить закидную с несколькими целыми уклейками на крючках было трудно, поэтому насаживали нарезку. Семка же оставил себе удочки с гайками и заводил их вплавь. Делалось это просто. Ближайший к грузилу поводок с крючком привязывался не ближе трех — четырех метров, чтобы не зацепить ногами при плавании. Зайдя метров на пятьдесят выше сторожка с береговым концом лески, Сёмка брал грузило в ту руку, в сторону которой сносило течение и плыл, гребя свободной рукой и ногами. Я держал леску около сторожка, и когда она натягивалась подавал сигнал: “Отпускай!”. Собственно, эту операцию мог проделать и каждый из нас, но Сёмка просил нас воздержаться: течение сильное, глубины большие, как бы чего не вышло, а ему мол за нас отвечать. Нетерпеливый Витька не стал сажать нарезку и наживил червей, полагая, что так поклевки будет чаще.

И, правда, на наших удочках долго не было поклевок, а Витька уже вытащил несколько приличных густерок. Я не вытерпел и тоже перешел на червей, а Мишка, вообще, перепоручив свою закидную Быку, взял поплавочную удочку и отошел с нею в сторону. К вечеру он принес связку уклеек, среди которых свешивались длинные тела косырей. Наконец, уже ближе к вечеру Сёмкин сторожок согнулся дугой, и Сёмка вытащил судака. Мать не раз посылала меня в рыбный магазин, заказывая обычно судака “примерно на килограмм”, так что зрительный эталон у меня был. Сёмкин судак был как раз такого размера, но восторг ребят был велик, и он показался им гораздо крупнее, а я не хотел их разочаровать, оставив свою оценку при себе. Вскоре и Бык вытащил судака поменьше, но больше поклевок не было. Мы перезарядили удочки нарезкой и забросили их на ночь. Из всех ребят только мы с Сёмкой имели кое-какой кулинарный опыт и взялись готовить уху. Рыбы было много, и наварив полведра ухи, мы хлебали из ведра деревянными ложками, а варенную рыбу каждый выкладывал себе на перевернутый серебристой стороной вверх лист мать-мачехи, в изобилии росшей на песке под обрывом. К чести кулинаров уха не была горькой и показалась нам превосходной. Когда принялись за чай, Сёмка, которому шел пятнадцатый год, завел разговор на тему, видимо уже сильно интересовавшую его.

-А что, пацаны, Людка наша правда ничего девчонка? — Сёмка имел в виду Людку Смирнову, жившую в нашем доме. Она была ровесницей Сёмки и действительно миловидна. Наверное, не один одноклассник был влюблен в нее. Так всегда бывает: в каждом классе есть одна — две девочки, в которых влюблена большая часть мужской половины класса.

-Ничего! — промычал Бык, — но у нас в классе есть не хуже.

-Нравится кто? — допытывался Сёмка.

-Может и нравится, — уклончиво отвечал Бык, — но меня что-то пока к девчонкам не тянет. Вообще, я думаю, мне жениться надо как можно позже: я в авиацию собираюсь, а для военного семья — обуза.

-Дурак ты, — возразил Сёмка — по-моему военному-то семья может больше, чем другим нужна, что ж ты всю жизнь по казармам будешь мыкаться? А тут придешь домой там тебя приголубят, рады будут, что живой вернулся, не разбился на своем истребителе.

-Да нет, — оправдывался Бык, когда-нибудь и я женюсь, но надо сначала хоть кубики в петлице заработать.

-Больно ты серьезный, ну тебя! А вы что молчите шантрапа?

-А я еще ма-аленький, — нарочно тоненьким голосом протянул Мишка, — и чего мне с девчонками делать — то, у них свои дела, у нас свои. И, вообще, их не поймешь.

-Это верно, что ж ты можешь еще понимать? — вздохнул Сёмка.

Витька молчал, жуя очередной пряник. У меня, конечно, была симпатия в классе, Наташа Климова, но я тоже был “маленький” и никак свой пыл не обнаруживал. В снах я защищал ее от хулиганов или вытаскивал из горящего дома, на уроках робко поглядывал в ее сторону и замирал, когда ее вызывали к доске и можно было любоваться ею без утайки.

-А скажи по правде, Вовка, — обратился ко мне Мишка, — ты ведь, наверное, тоже в Наташку влюблен, в нее многие наши пацаны втюрились! Только, я скажу, далеко тебе до нее! Хоть вывеска у тебя ничего и умишко кое-какой есть, но по остальным статьям ты не вышел!

-Это по каким же статьям? — выпалил я, выдавая с головой свою заинтересованность в Наташе.

-Во-первых, ты младше Наташки и, вообще, самый младший в классе. А, во-вторых, женщины, я думаю — да и по книжкам так выходит — больше любят не смазливых, а тех, кто посмелее, посильнее и, вообще, настоящих мужчин!

-Скажи какой мужчина нашелся, — съязвил я.

-Да я не о себе, я же сказал, что мне это дело пока — тьфу! А вот, например, наш Оська — гимнаст первого разряда, если руку согнет в локте, мы с тобой и вдвоем ее не разогнем, укакаемся. Или Васька — клещи: взял меня как-то за руку повыше ладони, сдавил косточки я чуть не завыл от боли.

-Ну, Васька, по-моему туговат, — возразил я, повертев пальцем около виска, — а Оська, конечно, да-а, но он, кажется, не в Наташку, а в Томку влюблен.

-Не знаю, не знаю, с вами не разберешься, — махнул Мишка, — а что касается тебя Сёма, то по моей теории у тебя шансы по части девчонок самые что ни на есть!

-А моя мать говорит, — вдруг вмешался Бык, — что главное в мужике — надёжность!

-Наверное, правильно говорит! — откликнулся Сёмка, — я, пожалуй, тоже так думаю.

-Ладно уж, здесь все свои, — продолжал Сёмка после некоторой паузы, — скажу по секрету, я Людку на днях в подъезде поцеловал!

Мы разинули рты. “Ну и что?”, — спросил кто-то.

-А ничего! Только сказала: “Ещё чего взял!” и убежала по лестнице.

-Ну, а потом ты ее видел?

-Видел. Ты, говорю, не обижайся на меня. А я, говорит, и не обижаюсь, только баловство это.

-Ну и что же дальше будет?

-Не знаю. Попробую как-нибудь в кино пригласить.

Забегая вперед, скажу, что ходила Люда с Сёмой и в кино и на пляж ездила с нашей компанией, и гуляли они вечерами по паркам Сталинграда. Но вот жениться — а Сёмка, разумеется имел самые серьезные намерения — им не пришлось. Война раскидала всех. Сёма окончил авиатехническое училище, служил в войну в аэродромных командах, вернулся целый, но Людин след потерялся. Сёма женился на ком-то и, как писали мне мои одноклассники, стал частенько заглядывать в бутылку. Но у меня с ним после войны связи уже не было.

Разговор затих. Всё-таки мы действительно были ещё совсем мальчишки, с девчонками общались только в классах, а свои увлечения наивно скрывали.

Мы перебрались вплотную к обрыву, где песок был совсем сухим и, закутавшись кто как мог, уснули. Утром мы поймали на закидные еще несколько бёршиков, наловили прилично густеры и сопы, так что каждому было что принести домой. Случилась и неприятность. Сёмке надоело плавать, и он стал как все забрасывать закидные. В один из забросов то ли он неаккуратно разложил леску, то ли бросил слишком сильно и влево, и один из крючков глубоко впился ему в икру. Бородка ушла под кожу, и вытащить крючок без помощи врача было невозможно. Леска от рывка оборвалась и осталась на берегу, а грузило плюхнулось в воду рядом с берегом. Сёмка поморщился от боли и выругался матерно, что к чести его будет сказано, делал очень редко. На икре выступила капля крови.

-Слушай, Вовка, может отсосёшь немного? Сам то я не дотянусь, — Сёмка зашел по колено в воду, осторожно пальцем потер вокруг крючка, смыва пот, и, выйдя из воды, подставил мне согнутую в колене ногу. Я пососал.

-А знаешь что, пойдём-ка, — и Сёмка быстро зашагал в сторону рыбака, расположившегося вчера недалеко от нас.

-Дяденька, — обратился Сёмка, — у Вас водки нет?

-А тебе-то зачем?

Сёмка показал крючок в ноге.

-У-у! Дело серьёзное! — покачал головой мужик и, опустив руку в сумку, достал оттуда наполовину опорожненную поллитровку, щедро полил на рану, похлопал Сёмку по плечу.

-До свадьбы заживёт, но придётся, брат, к хирургу, и не затягивай с этим!

-Ясное дело! Сейчас поедем в город, а Вам спасибо!

-Ну, а поймали что-нибудь? — спросил мужик.

-Есть маленько, — скромно ответил Сёмка, — а Вы?

-Мужик показал на большую лужу, образовавшуюся во впадинке. Мы подошли ближе. В луже плавали три или четыре здоровенных судака.

-По числу мы больше поймали, — комментировал Сёмка, — но калибр не тот! Должно быть Вы дальше забрасываете?

-Должно быть. Ну а потом у меня ведь настоящий малёк был, — мужик подошёл к канне, снял покрывавшую её влажную белую тряпку и, запустив руку, вытащил маленького — с пятачок — лещонка.

-Спасибо за советы! Вы тоже поедите? — Сёмка кивнул в сторону пристани.

-Поеду, мне завтра на работу, так что до встречи!

После происшествия было уже как-то не до рыбалки, да и клёв почти кончился. Мы свернули удочки собрали пожитки, переложили рыбу травой и решили перебраться к пристани и купаться там до прихода трамвайчика. На пути между нами и пристанью ватага девчонок, должно быть местных, загорала на песке в чем мать родила. Завидев наше приближение, девчонки с визгом бросились в воду.

-Смотри-ка, попрятались, некрасивые что ли? — нарочито громко рассуждал Сёмка, вроде бы обращаясь к нам, когда мы поравнялись с девчонками. Эй, девочки! Мы вас не съедим, честное слово!

Старшая из девчонок, видимо, стоявшая в воде на коленях, вдруг поднялась во весь рост, демонстрируя нам все свои прелести,

-Смотри, да не ослепни! — смеясь крикнула она Сёмке и тут же плашмя опрокинулась и поплыла на спине от берега.

-Во нахалка, — удивился Сёмка, — Может остановимся?

-Да нет, неловко! — возразил я, — будем джентльменами!

-Жельтменами, так жельтменами, — согласился Сёмка, и мы пошли не останавливаясь. Девчонки хохотали и брызгали в нашу сторону, шлёпая по воде кулачками. Пока мы купались около пристани, мимо нас прошёл знакомый рыбак, помахал нам рукой. В салоне трамвайчика он подсел к нам.

-Ну что, болит? — спросил он у Сёмки.

-Да нет, если не задевать, то и ничего!

Мы достали карты. “Может в козла сыграем, нас как раз шестеро”, предложил наш спутник. И отрекомендовался дядей Васей.

-Можно попробовать, — отвечал я, — только нас поправляйте, если что не так, а то мы не очень.

Сами мы в козла не играли, но иногда наблюдали за сражениями взрослых во дворе и немного ориентировались. Игра была, конечно, интереснее подкидного, но Мишка и Витька ещё путались в старшинстве мастей, а мне чаще, чем другим попадалась пиковая дама, которую не раз “ловили” противники. На прощание дядя Вася пожелал Сёмке удачи в извлечении крючка и выразил надежду, что мы ещё встретимся на рыбалке.

Настроение у ребят было отличное, ведь все они уехали на рыбалку с ведома родителей. У меня же по мере приближения к дому кошки на душе скребли всё сильнее: день выходной, мать, конечно, дома, а может и отец приехал. На лестничной площадке я вытащил из травы кукан с рыбой и, входя в квартиру, нёс его впереди себя в вытянутой руке. Это был чисто инстинктивный маневр. Наверное, в глубине душе теплилась мысль, что вид моего улова смягчит гнев матери. Мать была на кухне. Вопреки моим ожиданиям, она взяла у меня кукан, бросила рыбу в раковину, и, подойдя ко мне, обняла мою голову и прижала к груди. Такие нежности она позволяла себе не часто.

-Голодный, наверное, — причитала она, целуя меня в затылок, — иди мойся, давай обедать.

-Не-а! — отвечал я, довольный таким оборотом дела. — Мы по дороге оставшиеся пряники и яблоки доели.

-Всё равно садись, я ещё тоже не обедала, а папа только к вечеру приедет.

Мы сели за стол, и я взахлёб рассказывал о прелестях рыбалки, умолчав только о Сёмкином приключении с крючком: испугается и чего доброго другой раз не пустит. Мать слушала молча.

-Ты у меня совсем большой делаешься, — вздохнула она, подкладывая мне вторую котлету, — ешь, ешь, мужчинам сила нужна.

-Спасибо! Я пожалуй пойду погуляю пока, что-то читать не хочется, — сказал я, допивая компот. — А хочешь я рыбу почищу?

-Иди, иди, сама управлюсь, только долго не загуливайся, папу встретим, расскажешь ему про рыбалку.

Я вышел во двор. На штабеле длинных досок, припасённых кем-то для ремонта сараев, сидели Бык и Мишка.

-Садись! Сёмка в скорую помощь пошёл, поликлиника сегодня не работает. Ну что дома?

-Нормально!

Я сел. Ребята молчали и, как мне показалось, думали о чём-то своём. Немного погодя из подъезда вышел Витька. Он шёл какой-то неуверенной походкой и прошёл мимо нас не останавливаясь. По щекам его текли слёзы.

-Чего это он, дома влетело что ли? — спросил я ребят.

-А ты что, ещё ничего не знаешь?

-А что?

-Дядю Колю арестовали!

-Не может быть! Когда?

-А вот как раз тогда, когда мы сладко спали на песочке!

-За что?

-Чудик ты, там не объясняют. Приехали, посадили в черный ворон и увезли. Тёте Насте (так звали Витькину мать) сказали, что потом узнает, а дядя Коля, уверял, её, что все это недоразумение.

-Это мне всё родители рассказали, — добавил Бык, глотая слюну, чтобы справится с волнением. — И мой совет ребята: шибко на счёт этого дела не распространяйтесь и в рассуждения не вдавайтесь. Как бы родителей не подвести!

Да умный парень был Роберт — это я теперь, задним числом лучше понимаю. Ведь тогда не только мы, мальчишки, но и большинство взрослых путались в мыслях, и страх заморозил языки, а многие, кто в разговорах пытался искать правду, тоже поисчезали. Только теперь, узнав о случившемся, я по-новому понял ласковость матери: она боялась за отца, за меня, боялась пугающих неизвестностью предстоящих ночей. В нашем доме это был первый арест. И кого!? Дядю Колю! Героя Гражданской войны! Понять это тогда было действительно невозможно.

Я вернулся домой, спросил мать, знает ли она про дядю Колю, хотя можно было не сомневаться, что в доме уже все знают.

-Знаю, Вова, знаю, — тихо отвечала мать.

-А за что, мама? — повторил я невольно свой вопрос. Мать развела руками.

-Вот что, Вова, не спрашивай об этом никого. Так будет лучше! Ты понял? Если тётя Настя узнает, она сама нам скажет.

-Хорошо, мама!

О судьбе дяди Коли я узнал только много лет спустя. Ему дали пятнадцать лет за то, что в компании знакомых он хвалил и защищал крупного военачальника, под началом которого служил в Гражданскую и который уже был объявлен “врагом народа”. Знакомая схема! Я встретился с ней ещё дважды в жизни беседа в кругу знакомых — неосторожное слово “правдолюбца” — донос — лагерь. Сосед родителей моей жены был арестован в сорок втором и получил восемь лет, посетовав в компании, что Красная армия воюет одними винтовками против танков. Отсидел день в день “за распространение панических слухов”! Уже после войны, в сорок девятом из нашего студенческого общежития взяли троих, Один похвалил Троцкого, как хорошего оратора, другой сказал что-то лестное о Бухарине, третий поддержал их. В эти годы пресловутых “троек” уже не было, была видимость суда с вызовом свидетелей, вскрылось и имя осведомителя. Приговор: восемь лет за агитацию, порочащую наш строй. Этим “повезло” больше, отсидели только часть срока: Сталин умер.

Судьба Витьки оказалась сложной, хотя и с относительно счастливым концом. Попав на фронт, он вскоре пропал без вести. Для тёти Насти это был двойной удар: и сына нет, и на неё новое пятно: Там, конечно, скажут, что продался немцам сын “врага народа”. На удивление за ней никто не пришёл — может не уследили? Но Витька не продался. Попал в плен, сначала был на территории Польши, неудачно бежал и, в конце концов, оказался где-то на Северо-Западе Германии. Ему удалось избежать принудительной репатриации советских пленных на Родину, осуществлявшейся союзниками по требованию Сталина. Витька, конечно, понимал, что его по известным причинам ждет дома кара ещё более жестокая, чем других пленных. Он пробрался в Бельгию, устроился на работу, через какое-то время женился на такой же, как и он чернявой девушке, француженке по происхождению. Они перебрались во Францию.

В середине пятидесятых в дверь тёти Насти постучали. На пороге стоял Витька с женой и дочкой! Можно только догадываться сколько было слез и радости. Теперь только Виктор узнал, что отец умер в лагере от какой-то болезни ещё во время войны. Виза была короткой, и молодые уехали, пообещав писать и по возможности приезжать каждый год. Виктор приехал через два года, правда один: у жены были сложности с работой. На стук никто не отвечал. Вышедшие соседи пригласили его и повезли … на могилу тёти Насти. Посланная ими телеграмма разминулась с Виктором в дороге. На могиле ещё лежали цветы и стояла воткнутая в изголовье казённая этикетка с номером захоронения и фамилией умершей. Виктор тут же договорился с кладбищенскими мастерами насчёт памятника, оставив припасенные для матери деньги и гостинцы соседям, которые обещали проследить за установкой памятника. Больше я о Викторе ничего не слышал. Может уже свалила его какая-нибудь болезнь и нет его на свете. А скорее всего живёт ещё на французской земле Виктор Николаевич Задонцев. Французы называют его не Виктор, а Виктор, а ловит ли он во Франции рыбу — одному богу известно.

Но память о нашей первой самостоятельной рыбалке летом тридцать седьмого года сохранилась навсегда. Так и стоят они перед глазами, весёлые беззаботные мальчишки, шагающие с сумками и удочками по берегу родной Волги!

 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *