Главная / Библиотека / Кумаков В.А. Максимкино. (Рыбацкие истории 1930-х)

Кумаков В.А. Максимкино. (Рыбацкие истории 1930-х)

Отец мой никогда не был опытным рыболовом. Он был заядлым ружейным охотником, отлично стрелял, и пока работал в “глубинке”, на столе у нас в охотничьи сезоны не переводились утки, кроншнепы, вальдшнепы и прочая дичь, которую мать мастерски готовила, получая комплименты от всех гостей.  Но вот переехали в Сталинград. Отец стал ревизором одного из краевых учреждений, и двести дней в году бывал в командировках. В сезоны охоты он брал с собой ружьишко и, если выдавалось время, постреливал и привозил домой дичь, а если не удавалось, то покупал домашних уток или гуся, которые в деревнях были намного дешевле, чем в городе.

Изменить своему увлечению,  заставили его, по-видимому, два обстоятельства. Мать, бывшая до середины тридцатых годов домохозяйкой, устроилась на работу, и когда отец уезжал, я целыми днями был предоставлен самому себе. К счастью, в дурные компании я не попал, зимой увлекался шахматами, чтением, бегал на лыжах по садику Карла Маркса, но летом больше, конечно, торчал во дворе с мальчишками.

Второе же состояло в том, что отец вспомнил о своём детском, ещё дореволюционном увлечении коллекционированием бабочек и решил приобщить к этому делу и меня. Смастерил сачок, расправилки, достал через “Букинист” прекрасные красочные атласы бабочек, изданные в начале века, накупил энтомологических булавок, заказал столяру-немцу аккуратные застеклённые ящики, покрыл их дно торфяными пластинами (пенопласта, разумеется, тогда не было), оклеил сверху бумагой; заготовил, этикетки, которыми должна снабжаться каждая бабочка. И дело пошло!

Ездили чаще всего на Разгуляевку, где недалеко от силикатного завода была сосновая роща, а с другой стороны от конечной трамвайной остановки — широкая живописная балка, по склонам и на дне которой рос дикий терновник, другие кустарники, великое множество разных трав. Защищённые от ветра бабочки там буквально кишели, и мы всегда возвращались с богатым уловом. Отец стал брать меня с собой и в командировки. Мы объехали много прекрасных мест, главным образом по Хопру и Медведице. Всюду у отца уже были знакомые хозяйки, у которых останавливались на постой, чаще всего с харчами, пили парное молоко, лакомились каймаком и иной деревенской снедью. Я знакомился с местными ребятами, купался, ловил бабочек и жуков, а вечерами мы с отцом расправляли их.

В первые сталинградские годы  отец с матерью предпочитали отдыхать на пароходах, путешествуя на “Чичерине” до Горького и на “Иване Кабакове” до Перми. Брали, конечно, и меня. Помню матроса, стоящего на носу парохода с длинным шестом, раскрашенным в белый и чёрный цвета, и зычно выкрикивавшего глубины на перекатах. Случались посадки на мель, а “Кабаков” даже столкнулся с другим пароходом, правда, без серьёзных последствий, но с большой обоюдной руганью. Теперь же, в конце тридцатых годов, мы стали ежегодно ездить в отпуск в Урюпинск, где было отличное купание, грибные места, уйма бабочек, дешёвый базар и уютный ресторанчик прямо в лесу на берегу Хопра, освобождавший мать от возни с обедами.

Частенько отцу приходилось выезжать в Камышин, Саратов и Астрахань, входившие  в состав края. Командировки были более длительные и туда меня отец не брал. И я присоединялся к дворовой компании мальчишек,  частенько ходил с ними на рыбалку, сначала  в пределах города, а потом и с выездом с ночёвками. Может быть, понимая, что одними бабочками подрастающего парня не займёшь и не желая отдаляться от меня, отец тоже решил приобщиться к рыбалке. Рыболовный опыт у меня был больше, чем у отца, но мы с ребятами ловили только на коренной Волге и никогда не ходили на озёра и протоки. Отец, правда, рассказывал, что, живя в Дергачах, он рыбачил на Алтатинских прудах, где  якобы водились  щуки, которые  хватали плавающих на пруду уток, а попав на крючок, таскали за собой  лодки-плоскодонки,  тамошних рыбаков.

Так вот, за год до войны мы впервые отправились на Тумак вдвоём с отцом, наслышавшись о здешних необыкновенных рыбных озёрах и ериках. Разумеется, оба мы не имели понятия, где, что, когда и на что нужно ловить, и неудивительно, что в первых походах нас преследовали неудачи, и мы не могли хорошо поймать даже там, где рыба кипела как в садке. Перелом наступил, когда отец, которому надоело мотаться по командировкам, перешёл в другое учреждение и познакомился там с замечательным рыбаком и компаньоном Петром Николаевичем Воскобойниковым. Но о нем позже, сначала — о наших первых во многом смешных неудачах.

В тот первый раз мы поехали на рыбалку, когда весенний подъём воды только начинался. Сойдя с пристани, мы последовали за одной из групп рыбаков. Шли по проторённой тропе, местами в  ложбинках, под травой бежали тоненькие ручейки. Наконец тропа упёрлась в довольно широкую протоку, расходясь по её берегу вправо и влево, и шагавшие впереди нас рыбаки тоже разошлись в разные стороны. Мы свернули вправо и через сотню метров решили остановиться. Судя по голосам, кто-то из рыбаков остановился недалеко от нас.  Берег протоки был не высок и не низок, крутоват и удобен для ужения. Вечерело,  но ещё можно было немного половить. Увы, клёва не было, но перебираться дальше по незнакомым местам было неразумно, и мы устроились на ночлег, уповая на утро и полагая, что рыбаки, видимо,  здесь уже бывали и знали  места. Палатки, как у всех довоенных рыбаков, у нас, конечно, не имелось. Старенькое пальтишко или ватник, вытертое одеяльце и рюкзак под головой устраивали вполне.

Утром и разыгрался спектакль, который после вспоминался со смехом, а тогда изрядно потрепал наши, особенно отцовские, нервы. Лески на наших удочках были одинаковые, шёлковые, но моё удилище покороче, а крючочек поменьше — такой, какими мы обычно удили с ребятами чехонь и густеру. Отец мог забрасывать подальше и отпускать леску поглубже, крючок у него был посолиднее. Я начал ловить первым, но клёва не было. Отец, развесив вещички по кустам для просушки, через несколько минут, забросил тоже, и …поплавок, едва коснувшись воды, ушёл вниз. Отец потащил, удилище согнулось, над водой взлетел сазанчик, мы даже не успели рассмотреть, какого он размера, и плюхнулся обратно в воду. Когда отец взялся за крючок, чтобы насадить нового червя, в руках у него оказалась голая цевка, остальная часть крючка была отломана.  Чертыхнувшись и привязав точно такой же новый крючок, отец вновь забросил —  повторилась та же история, с той только разницей, что сазанчик упал в воду у самого берега, и мы успели прикинуть, что в нём было граммов четыреста — пятьсот. Не мог такой сазанчик сломать нормальный крючок!

Дальше всё шло как в весёлой комедии. Проклиная фабрику, выпустившую эти крючки и желая, её директору провалиться в тартарары, отец с выпученными глазами и трясущимися руками менял крючок за крючком. Когда сломался последний, у отца было всего четыре сазанчика, которых всё-таки удалось вытащить. Я отпустил леску, не оставив никакого сгона и надеясь, что удилище не подведёт, отец привязал такой же маленький крючок, как у меня, и в две руки мы вытащили ещё несколько сазанчиков. Но клёв вдруг разом и начисто прекратился. Мы пытались бросать ещё некоторое время — всё  тщетно. Ну что же, для первой рыбалки улов был вполне приличным.

Вскоре сверху по течению протоки подошли два рыбака.

-Что, как ножом отрезало? — спросил один из них и, не дожидаясь ответа, пояснил: — С бреднем залезли, гады! Местные архаровцы. Ну да ладно, надо к пристани двигаться, вода прёт вовсю!

Мужики закурили, расспросили о наших успехах, посмеялись. Один из них, разбирающийся в металле, заметил, что такое может быть только со ржавой проволокой, которую покрыли лаком и выпустили заведомо негодный товар.

-А всё же жаль уходить, на такой клёв не всякий раз попадёшь, — пробасил тот, который до сих пор больше молчал, — что поделаешь, сазан — не густера, шума не любит. Да они протоку-то почитай всю перехватили.

Мужики ушли. Мы перекусили, собрали вещички и тронулись к Волге. Что вода “прёт”, мы убедились воочию. В ложбинах, где вчера было сухо, теперь трава уже была в воде, где переходили едва засучив брюки, сегодня было по колено, и вода бешено неслась, крутя водовороты вокруг стволов кустарников, неся сухой валежник и прошлогодние сухие листья. Особенно неприятно было идти по широкому затопленному лугу: вода всего по колено или чуть выше, но не знаешь, что ждёт тебя со следующим шагом, тропы уже не видно, и если плохо знаешь местность, то недолго и заблудиться, упереться в какую-нибудь глубокую протоку и отшагать не один лишний километр. С половодьем не шутят! На наше счастье, вода поднялась ещё не очень высоко, и мы благополучно вышли к пристани. Уставшие и разморённые припекавшим солнцем, мы с облегчением плюхнулись на сидения пароходика.

Недели через три-четыре, когда вода вошла в  берега, отец, наслышавшись от кого-то о необыкновенно рыбном озере Сазаньем, выкроив  дополнительный выходной, отправился со мной туда  в пятницу на две ночи. Народу на трамвайчике было совсем мало. В нижнем салоне сидел старик, рядом лежали большой рюкзак и толстая связка удочек. Толстенные комлевые звенья удилищ, громадные поплавки из коры, любовно выкрашенные в два цвета, и полуметрового диаметра сачок, связанный с удилищами, бесспорно выдавали в нём любителя крупной рыбы. Ну а если добавить, что кроме осетровых, которых на удочки не ловят, самая крупная рыба на Волге  — старый сазан, то было очевидно, что старик — сазанятник. Я уже видел таких рыбаков на Волге, слышал о ловле пудовых сазанов, но ни разу мне не приходилось наблюдать сам процесс вываживания такой могучей рыбины. Как-то, возвращаясь с ребятами с рыбалки по берегу Волги, мы тихохонько обошли рыбака, сидевшего сгорбившись на рыбацкой скамеечке и, кажется, дремавшего. Перед ним лежали на рогульках два больших удилища. Рыбак встрепенулся, встал, расправляя затекшие члены, и посмотрел на солнце, определяя время.

-Что, хлопцы, двигаемся к дому? Пора!

-А вы, дяденька, поймали что-нибудь? — робко спросил я.

-Взял одного, а один сошел, оборвал, чертяка!

У самой воды лежало наполовину вросшее в песок бревно, за ним  торчал кол, от которого тянулся через бревно в воду толстый шпагат. Мы заглянули за бревно и увидели только хвост и чёрную спину рыбины, стоявшей головой к глубине.

-Тяжёлый, наверное? — спросил я.

-Бывают и побольше, а в этом, думаю, поменьше полпуда.

Сёмка взял в руку натянувшийся шпагат, но не посмел подтягивать его. Мы постояли ещё минуту и, сказав рыбаку сами не знаем за что “спасибо”, двинулись к пристани.

Наш нынешний попутчик был, без сомнения, из той же породы, и отец принялся  расспрашивать его, знает ли он дорогу на озеро Сазанье. Старик скептически посмотрел на наши жидкие удилища, лески и поплавки, потом на нас.

-А вам то зачем?

-Да хотели посмотреть, интересное, говорят, озеро. Может, и половим чего? — отвечал отец, несомненно, поняв смысл стариковского скепсиса.

-Рыбы там действительно прорва, да взять её редко кому удаётся! Не советую время тратить, шли бы лучше на Максимкино, там теперь линь должен начать брать, а удочки ваши как раз по линю.

-Почему же не удаётся? — допытывался отец.

-А вот если всё-таки пойдёте, сами и увидите. За мной  и идите, я ведь туда. Только уговор: до озера доведу, а там за мной не тянитесь, я люблю один посидеть, без наблюдателей. Озеро не малое, всем места хватит.

Несмотря на предупреждения старика, мы всё же отправились за ним —  разбирало любопытство, да и в запасе у нас был ещё один день, так что в случае неудачи успели бы  порыбачить в другом месте. До озера дошли быстро. Тропинка нырнула в заросли тальника, и через десяток метров мы вышли к воде.

-Ну, устраивайтесь где приглянется, а я пойду на свои места, — обернувшись и поклонившись нам, объявил старик и, ускорив шаг, направился  дальше по тропе, огибающей озеро.

Само озеро запомнилось мне в самых общих чертах: длинное, довольно узкое, сплошь окружённое тальником и, по-видимому, глубокое. Осело в памяти другое. Ещё днём беспрестанно слышались всплески крупной рыбы, а ближе к вечеру над озером стоял сплошной шум, как будто по всему озеру кто-то непрерывно шлёпал досками по воде. Заворожённые этим зрелищем, мы выбрали местечко и попытались ловить, но нас ждало полное разочарование. Поплавки теребила какая-то мелочь. На привязанные нами крупные крючки она не ловилась, а когда  я поставил маленький крючочек, то стал одну за другой выдёргивать мелкую густерку — “лаврушку”, на которую и смотреть было тошно. Ради такой добычи не стоило кормить комаров, которые здесь в талах заедали и среди белого дня, а к вечеру стали невыносимы.

Когда солнце скрылось за талами, мы свернули удочки и, пока совсем не стемнело, вернулись на берег Волги, чтобы порыбачить там утром. Что же было делать: никакие наши ухищрения не помогли. Мы удлиняли лески, чтобы забрасывать подальше, смастерили из пробок, которыми были закрыты наши бутылки с водой, крупные поплавки, насаживали на крючки пучки червей или большие катыши хлеба. Такая снасть не реагировала на мелочь, но поклёвок крупной рыбы мы так и не дождались.

Утром, поймав немного приличной густеры и чехони, мы решили не оставаться на вторую ночь и вернуться домой. Ждали трамвайчика, привалившись на берегу, когда к нам подошёл наш вчерашний спутник.

-Вы куда пропали? Что-то я вашего костра не видел! — приветствовал нас старик, ставя на землю корзину и сбрасывая с плеч рюкзак. — Как дела-то?

-Ну я же вам говорил! — засмеялся он после того, как отец рассказал о наших бесплодных попытках. — Сам когда-то всё перепробовал, пока дошёл до истины. А теперь могу и похвалиться!

Старик пододвинул корзину, снял прикрывавшую рыбу траву,  и мы увидели крупных,  по полтора-два килограмма, сазанов. Я даже  попробовал корзину на вес. В ней было наверняка больше десяти килограммов.

-Удочки у нас не те, — промямлил я, не скрывая зависти.

-Удочки — это одно, — отвечал старик, — но тут и ещё секрет есть.  Он хитро прищурился, подняв вверх указательный палец.

-Ладно, если ещё встретимся — расскажу, — добавил он, оглядываясь на подошедших к пристани новых рыбаков, с любопытством заглядывавших в его корзину.

-Силён, папаша! — заметил кто-то из них.

Однако встретиться со стариком нам больше не довелось: увлеклись  рыбалкой в новых местах и были и без сазанов довольны своими успехами. Но в жизни бывают удивительные совпадения. Эвакуируясь из Сталинграда в сорок втором году, мы на одном из привалов в заволжских займищах разговорились с пожилым попутчиком и между прочим рассказали ему о нашем походе на озеро Сазанье.

-Ба! Да это же Иван Филиппович! — воскликнул мужчина, когда я подробнее описал внешность старика, проводившего нас на это озеро.

-Его же все сазанятники знают! А мы-то с ним на Даргоре через два дома живём, вернее жили. Сгорели наши домишки, сгорели.

-Иван Филиппович разную рыбу ловил, — продолжал наш попутчик, раскурив самокрутку, — но больше всего увлекается сазанами. Так он что делает: если беспокоит мелочь, как на Сазаньем, — это он мне сам рассказывал, — он большой катыш теста обваливает перед забросом манкой или толчёнными сухарями. Пока насадка идёт на дно, вода смывает крупинки и на них набрасывается мелочь, оставляя в покое тесто. А сазан-то тут как тут! И места, конечно, знает — это он от отца ещё перенял, знаменитый был рыбак, царство ему небесное! А Иван-то Филиппович с женой собирались в Гурьев пробираться. У них там сноха — солдатка. Может, бредут где-то, как и мы.

Испробовать рецепт Иван Филипповича  мне так и не пришлось. Когда после войны у меня опять появилась возможность заняться рыбалкой, сазаны на Волге, по крайней мере в районе Саратова, почти перевелись по вине “экологии”. Говорят, правда, что в последние годы они снова стали попадаться, но мне ловить их не приходилось. Но вот как-то в газете “Сельская жизнь”, в  “Советах рыболову”, я вычитал точно такой же совет по  части отвлечения мелочи при ловле крупной рыбы.

Но вернёмся в тот тысяча девятьсот сороковой год. Перелом в наши озёрные рыбалки внёс уже упомянутый Пётр Николаевич Воскобойников, или просто Пётр, как звал его отец, а я — дядей Петей. Личность была очень примечательная. Среднего роста, с крупным, как говорят, “лошадиным”, зимой и летом кирпично-красным лицом, очень подвижный и острый на язык, он привлекал к себе внимание в любой компании. Жизнь, видимо, крепко потрепала его, как и многих из тех, чья юность прошла в годы революции, гражданской войны и разрухи. Он говорил по-татарски, хотя не был татарином, знал азбуку глухонемых, хотя таковых в семье не было, умел с поразительной быстротой плести рыболовные сети и бредни, чинить и даже шить обувь и многое другое. Предшествующая биография Петра мне незнакома, а с сорокового года он работал финансовым инспектором, кажется, в отделе госдоходов, и, как говорил отец, на работе его ценили, несмотря на один его недостаток: приходя на работу совершенно трезвым, он к концу дня становился “тёпленьким”, хотя никогда не был сильно пьян. Как я убедился самолично, очень мало он пил и на рыбалке. Отец утверждал, что Пётр приносит на работу “чекушку” в боковом кармане, и выходя в туалет, отпивает из неё понемногу, растягивая удовольствие на весь день.

Мне Пётр запомнился прежде всего как рыбак. Здесь он был  виртуозом. Кроме умения выбрать место и время лова, играли роль его мгновенная реакция на поклёвки и особенно его замечательные руки. И дело было не только в его тонких ловких пальцах. Во всяком рукоделии он находил какой-то свой наиболее рациональный способ и последовательность движений. Я это заметил, ещё когда он  учил меня плести сети. Дело вроде нехитрое: зацепляешь челноком очередную ячейку, подтягиваешь к лещотке, широко взмахиваешь челноком, чтобы образовать петлю, продеваешь через неё челнок и затягиваешь узел. Так вот, Пётр, во-первых, выполнял все движения быстрее, а главное, не клал широкую петлю, а делал короткий взмах и как-то ловко сочетал его с последующим движением челнока сквозь петлю. Столь же виртуозно быстро он снимал с крючка рыбу и насаживал нового червя. К рыбному садку у него, разумеется, был подшит обрезанный снизу женский чулок с проволочным кольцом на верхнем конце, которое крепилось на длинной палке поближе к рыбаку. В итоге Пётр только при самом бешеном клёве переходил на одну удочку , чаще же ловил на две-три, которые мелькали в его руках как у фокусника, а в его садке всегда оказывалось больше рыбы, чем у нас двоих вместе взятых. Кто знает: если бы были другие обстоятельства молодости, из него вышел бы первоклассный хирург или музыкант (он отлично играл на баяне). Но и в нынешнем своём качестве с его неполным средним образованием он становился мастером  всякого дела, за которое брался.

Пётр был остр на язык и за словом  в карман не лез. Если ругался, то не бездарно и бессмысленно, как большинство любителей матерщины (которым он, кстати, не был, по крайней мере в моём присутствии), а  остроумно и хлёстко, вызывая смех и одобрение слушателей.

Его острословие однажды чуть не довело нас до беды. Было это  потом в Саратове, куда Пётр с семьёй эвакуировался, как и мы. Отправились мы на рыбалку в займища ниже города, и  к месту вели  тропы вблизи охранной зоны железнодорожного моста через Волгу. В темноте мы, видимо, сбились с пути..

-Стой! Кто идёт? — раздался вдруг грозный окрик.

-Чёрт попа несёт! — отвечал Пётр,  продолжая шагать дальше впереди нас.

-Стой, так вашу! Стрелять буду! — Мы услышали клацанье затвора.  Остановились. Раздался свисток — очевидно, часовой вызывал разводящего.

-И долго я так стоять буду, как новобранец перед сержантом? — не унимался Пётр.

-Если надо, то и полежишь, сколько потребуется, — отвечал тот же бас уже более примирительным тоном.

Минуты через три-четыре подошли двое, один с винтовкой, другой с пистолетом у пояса и, светя мощным железнодорожным фонарём, потребовал документы. Документы в военное время мужчины всегда носили с собой, так что дело ограничилось лёгкой руганью, перешедшей потом в мирный разговор.

-Проводи их, Пётр, до развилки, — приказал тот, что с наганом, своему спутнику.

-Значит, тёзки мы, — заметил наш Пётр, шагая следом за солдатом, — А этот-то ваш басовитый мог бы и прихлопнуть меня, а?

-Да нет, он сначала в воздух бы выстрелил, а уж потом …

Что было бы потом, осталось неясным, поскольку мы как раз добрались до развилки, у которой сбились с пути, и, отсыпав тёзке Пётра табачку, распрощались с ним.

Так вот, в первую же совместную рыбалку Пётр повёл нас на озеро Максимкино. Собственно Максимкиных было два. Большое Максимкино с низкими, постепенно уходящими в воду и заросшими травой берегами было неудобно для ужения. Местами в широкой полосе прибрежной травы и камыша зияли бреши — явные следы набегов любителей бредня. По словам Петра, Большое Максимкино, богатое карасями, спасали от оскудения изрядная  ширина озера и тинистое дно, не позволявшее вычерпать всех карасей. Малое Максимкино, напротив, было словно самим Богом предназначено для любителей поплавочных удочек. Крутоватые, но не очень высокие берега, узкая полоса куги у берегов, плоское дно с глубинами полтора-два метра и расположенная рядом дубовая роща — всё это создавало ощущение райского уголка для рыбаков. В озере водилась и плотва, и мелкие щуки, и окуни, но главным его богатством были лини. Рыбаков на озере было всегда немного, может быть, потому, что линь не всем нравится и не всегда клюёт, а ходьбы до Максимкина от пристани восемь вёрст. Были рыбные озёра и поближе.

Пётр привёл нас сюда потому, что как раз  начинался  клёв линя. Здесь я впервые и увидел этот клёв. Представьте себе тёплый июньский вечер и зеркальную гладь озера, то тут, то там нарушаемую тихими всплесками рыбы. Линь не выскакивает из воды, а, поднявшись к поверхности, виляет хвостом и уходит вглубь. Изредка у границы травы выпрыгивает окунишка или щурёнок, и опять тишина.

Поплавки стоят неподвижно. Но вот один из них поплыл медленно,  с остановками. Он не ложится горизонтально, как при клёве леща, а плывёт почти не наклоняясь, потом наклоняется чуть сильнее и медленно уходит в воду. Подсечка, и трёхсот-четырёхсотграммовый линь — именно такие преобладали в Максимкине — у вас на крючке. Пётр учил меня подсекать и при движении поплавка до его погружения, но для этого нужны мгновенная реакция и опыт, и  подсекать нужно не вверх, а вбок в направлении, противоположном движению поплавка. У меня это плохо получалось.

В ту первую рыбалку мы с отцом поймали штук по семь-восемь почти одинаковых калибром линей, Пётр —  гораздо больше, но крупных линей и у него не было.

Кроме нас на озере  сидел поодаль еще один рыбак, он подошел уже в темноте к нашему костру.

-Не прогоните?

-Подсаживайся, — отвечал Пётр, — дыма не жалко! Ну что, клюёт линек-то?

-Клюёт! Но крупный только один попался. Красавец! Килограмма на полтора.

Посмотреть “красавца” мне тогда так и не удалось,  и мы, и тот рыбак оставили садки в воде в уверенности, что водяных крыс в озере нет: домой мы  попадем почти через сутки, а линь —  не карась, в такой духоте он, даже обложенный травой, может испортиться. Мужик оказался словоохотливым сталеваром с “Красного Октября”. Через четверть часа мы уже знали всё о его работе, семье и домашнем хозяйстве.

-Мне везёт, — рассказывал он, — и было неясно, употребляет он это слово в положительном или ироническом смысле, — сын в кадровой армии и зять тоже. Сын-то лейтенант, танкист, уже отвоевал на Халхин-Голе, теперь стоят где-то на Амуре, а зять уже капитан, лётчик, увёз дочку на западную границу в Белоруссию. Как, по- вашему, война будет?

-Война уже идёт,  хотя пока и без нас, — заметил Пётр, — Адольф-то глотает страны, как удав кроликов. Ну мы вроде на кролика не похожи, может, побоится подавиться. Лишь бы не стакнулся против нас с другими акулами.

-Да-а, — согласился мужик, — пока у нас с ним дружба. Пишет дочка, эшелоны в Германию так и прут, а насчёт того, как в обратную сторону, ничего не пишет. Может, не положено про это писать или наши идут днём, а ихние ночью? А у меня ещё младший подрастает, на будущий год тоже шинель оденет. Но в кадры идти не хочет, отслужу, говорит, срок и приду, к тебе на завод. Специальность наша трудная, но почётная и платят нормально.

-Это сколько же? — поинтересовался Пётр.

Мужик назвал цифру.

-Не больно уж густо по такой работе.

-Густо не густо, а живем неплохо, иждивенцев-то у меня всего двое —  сын да мать, а жена работает в детском садике, любит детей, своих людьми воспитала, теперь чужих пестует.

-А правда, — включился в разговор я, — что у вас, сталеваров, руки обгорают так, что кипяток на ладонь можете лить — и ничего?

-Это верно, — засмеялся мужик, — не только кипяток, но и уголёк нипочём, — он вытащил из костра маленькую головёшку, положил на одну ладонь, перекинул на другую, подкинул вверх, поймал и бросил обратно в костёр.

-Как же ты червей-то насаживаешь такими лапами? — спросил Пётр.

-С червями управляюсь, а вот с мотылём на зимней рыбалке беда. Слышал, что кто-то из наших инженеров привозил из Швеции  крючочки расщеплённые  вдоль , с ними, говорят, удобнее, но я сам не видел, больше на мормышки ловлю, сам их и делаю. Приходите, адрес дам, могу поделиться.

-Да нет, спасибо, конечно, но мы зимой не рыбачим. Я-то зимой сапожным делом подрабатываю, сетки плету, чтобы уж летом отвести душу. Вон ведь какая благодать. — Пётр закинул голову, глядя в усыпанное звёздами небо. — А Максимкино? Душа отдыхает и не надо никаких курортов.

-Что верно — то верно! Предлагали мне путёвочку в Сочи, отказался. Лечиться  пока не от чего, а так — что я там буду делать? С бабами крутить вроде не к лицу,  в домино дуться и здесь можно, а уж про рыбалку нашу и не говорю! Какие там Сочи!

Разговор затих, я начал клевать носом, и, заметив это, отец предложил ложиться.

Утром клёв был похуже, чем вечером, но всё же мы поймали по несколько линей, попались плотвички, а я даже вытащил щурёнка граммов на триста. Он схватил попавшуюся на крючок плотвичку и выпустил свою добычу из зубов слишком поздно, плюхнувшись уже не в воду, а на траву, где я успел накрыть его ладонями.

В следующую субботу меня затряс приступ малярии, и, оставив меня с матерью глотать акрихин, отец с Петром отправились на Максимкино одни. Они попали на кульминацию клёва линя. Когда отец вернулся, мы с матерью едва узнали его. Лицо, искусанное комарами, было похоже на красную маску в пупырышках, в таком же состоянии были шея и тыльная сторона ладоней, веки припухли и даже увеличенные очками глаза смотрели на нас узкими щёлочками.

-Хоро-ош! — рассмеялась мать. -Как же на работу завтра пойдёшь, твои налогоплательщики решат, что ты с перепоя! И куда столько рыбы-то, дело уж к вечеру, —  продолжала она, заглядывая в корзинку.

-Ничего, часть пожарим сейчас, соседей вон угости, а остальное я посолю, Пётр посоветовал, как с линями управляться.

Линей было килограммов десять, не меньше, и сверху лежал очень крупный, весь, кроме тёмной спинки, золотистый в отличие от своих более мелких и тёмных собратьев.

-Как поросёнок! — воскликнул я.

-Да уж хорош! — Отец приподнял линя за голову и повертел туда-сюда, удовлетворённо любуясь рыбиной. — А знаешь, — заметил он, кладя линя обратно, — я ведь его тоже поросёнком обозвал, когда из воды вытащил. Значит,  действительно похож!

Вскоре клёв линя кончился. В начале августа Пётр заявил, что поведет нас на новое место, на Репинские ямки ловить, как он выразился, на уху-ассорти. Мы дошли до озера Максимкино, где ещё недавно успешно ловили линей, и хотели остановиться попробовать.

-Нечего, нечего! Всё! Амба! — возразил Пётр, рисуя свободной рукой символический крест в воздухе. — И, вообще, надоело в слизи руки марать, и половина моя линей уже видеть не хочет. Пошли, пошли! Вы ещё не видели, что такое рыба, когда её прорва!

Откровенно говоря, мы уже видели “прорву” рыбы на озере Сазаньем, но знали, что рыба в воде не обязательно будет на крючке. Об этом печальном опыте мы уже рассказывали Петру и потому промолчав покорно пошли за ним.

Вскоре  подошли к ерику, в узкой части которого были перекинуты два узких бревна, ходившие ходуном под ногами.

-Сделать как следует не могут, — ворчал Пётр, — деревня!

За ериком берег круто поднимался метра на три, параллельно ерику тянулась дубовая грива, по краю её шла тропа. Пётр свернул влево, и не пройдя и сотни метров остановился.

-Прибыли! — констатировал он, сбрасывая рюкзак и приваливаясь на траву. — Передохнём немного, всё же десяток вёрст отмерили.

Отец тоже прилёг, а я направился было к воде посмотреть, удобно ли будет ловить.

-Постой, постой, — остановил меня Пётр, — вот посидите немного и понаблюдайте.

Мы притихли, уставившись на воду. Нужно заметить, что Репинские ямки вполне оправдали своё название.  Ерик с самолёта, наверное, должен был казаться ожерельем: нить которого — узкие места ерика, а жемчужины — периодически повторявшиеся расширения или ямки. Ямка, возле которой мы расположились была шириной не более десяти метров и длиной метров двадцать — двадцать пять. Вскоре мы поняли, что имел в виду Пётр, говоря о “прорве” рыбы. Несмотря на полный штиль — от ветра ямку защищала дубовая грива — вода в ямке не оставалась спокойной. Непрерывные круги, всплёски рыбы, шевеления куги у обращённого к нам берега и камыша у противоположного более низменного — всё это создавало впечатление живорыбного садка.

-Мелочь, наверное? — предположил отец, обращаясь к Петру.

-Не скажи, Петрович, — возразил Пётр, — верно, крупной рыбы здесь нет, но если тебя устраивает плотва и краснопёрка от полфунта и больше, язёчки и голавли ещё покрупнее, иногда и сазанчики попадают, то ловлей будешь доволен. А клевать будет почитай целый день. Есть здесь и линь, и карась, но их сейчас только сеткой можно взять.

Мы посидели ещё немного, наблюдая за жизнью ямки. Да, именно жизнь бурлила в ней и над ней, десятки стрекоз и коромысел вились в воздухе или сидели на верхушках куги, на луговом берегу порхали бабочки, зимородок сидел на ветке одинокого вязочка, свесившейся над водой, высоко в небе носились неугомонные золотистые щурки.

-Пожалуй стоит сразу перекусить, а потом уж ловить до вечера, — предложил Пётр. Кстати здесь метров через пятьдесят ещё одна большая ямка, так что можно разделиться, а можно и здесь всем вместе, как хотите.

В справедливости  прогнозов Петра мы убедились сразу. Клёв хотя и не был бешенным, но больших пауз никогда не возникало, и рыбка шла та самая, о которой он говорил. Забрасываешь и не знаешь какая рыбка сейчас клюёт. Я начал стараться предугадывать рыбу по характеру клёва. Вот кто-то теребит наживку, а потом или бросает, или топит поплавок прямо вниз — плотва! Вот поплавок резко наклонился и быстро пошёл в сторону, а потом под тем же острым углом уходит в воду — краснопёрка! А вот поплавок без всяких предупредительных движений исчез под водой, и кто-то отчаянно сопротивляется, сгибая удилище — голавль! Попадался мне и сазанчик, и несколько окуней, не побрезговавших червями. Весёлая ловля! Когда солнце склонилось к горизонту, подошёл Пётр.

-Может хватит на сегодня? Соорудим тройную уху, отдохнём, а для дома утром наловим.

Рыбы было больше ведра, и когда мы в три ножа очистили её, Пётр начал священнодействовать, распределяя по видам и размерам на три кучки и извлёк из рюкзака большой котелок с сетчатой вставкой, которого раньше мы не видели. Уха действительно получилась на славу, крепкая, душистая и сытная.

-Ну как? — спросил Пётр, когда мы наконец отвалились поглаживая животы и тяжко вздыхая.

-Да-а, — протянул отец, — этот бы еричек ближе к пристани!

-Был бы ближе, здесь бы рыбаков было больше, чем рыбы, — возразил Пётр, — здесь же любой мальчишка может наловить сколько хочет, только десять вёрст не всем охота киселя хлебать.

-Вы заварите-ка чайку, — добавил он поднимаясь, — а я пойду сеточку на ночь поставлю.

-На черта сетка, когда и так наловим — не унести? — удивился отец.

-Наловим, если погода не испортится, но хорошо бы к этому набору ещё пару линёчков, да карасиков, да молоденьких щурят, а на удочки мы их вряд ли поймаем, — пояснил Пётр, вынимая из рюкзака сеточку, и быстро зашагал к соседней ямке.

Он очень скоро вернулся чертыхаясь и отмахиваясь от комаров.

-Заели  дьяволы, пока голышом лазил. Вода-то ещё тёплая, а на воздухе что-то сегодня свежевато, — с этими словами Пётр достал из корзины четвертушку, отлил немного в кружку, выпил, заменяя кивком головы в нашу сторону традиционное, “будьте здоровы” и закусил куском оставшейся в его плошке рыбы. -Ну теперь можно и чайку, — добавил он, приваливаясь рядом с нами у костра.

Разлили чай. Я поделился с Пётром своими наблюдениями за характером клёва разной рыбы и получил похвалу за наблюдательность.

-Слушай, Пётр, — вклинился в наш разговор отец, — и когда это ты успел все эти рыбные места разведать, определить, когда, где и что ловить?

-Здорово живёшь! Когда успел! Да я же здесь десятый год шатаюсь, все тропки и озера, и протоки знаю. Бывало и без рыбы возвращался, но теперь мне разве только очень мерзкая погода  помешать может. А потом, знаешь, я ведь не тот рыбак, что пришёл, закинул удочки и сидит. Клёва нет, а он сидит, ждёт, чего ждёт — сам не знает. Нет! Я рыбу ищу, вернее искал, а теперь обычно иду уж наверняка туда ,где именно сегодня поймать есть шансы.

-И то, знаешь, — продолжал Пётр с улыбкой после очередной кружки чая, —  половина то моя уже знает, конечно, что я рыбак не последний и иногда нарочно начинает подначивать: “Знаешь, — говорит, мне что-то надоели и лини, и окуни, и сазанчики, принес бы хороших щучек, заливное сделаю.” -А где я ей возьму щучек в разгаре лета — дело случая. Вот я и держу про запас лёгенькую фельдекосовую сеточку с тонюсеньким урезом, крохотными балберками и без грузил. Если ночью щук не попалось, я днём раскину сеточку вдоль камыша, а потом захожу со стороны берега и шугаю, потом дальше вдоль камыша сеточку переставлю, непременно найду щуку-то. Впрочем хвалиться этим грешно — таким способом сплошь и рядом в деревнях промышляют. Иногда у края травы вся глубина-то полметра! Ничего, щука и на этой глубине свою добычу промышляет, иногда и очень крупная. Был случай  пробила насквозь сетку.

-А в общем, — продолжал Пётр, — секрет прост: всё надо запоминать и примечать. Я одно время с термометром на рыбалку ходил — купил в аптеке спиртовой термометр в деревянной оправе, что для купания детей используют. Теперь уж так — ладошкой определяю, больше, чем на градус вряд ли ошибусь. В общем — век живи, век учись.

Мы рыбачили на Максимкине и в Репинских ямках с переменным успехом ещё два сезона. Предпоследний раз —  в июле сорок второго. Поймали много и были довольны, поскольку рыбалка стала уже  и подспорьем к оскудевшему военному столу. В начале августа мы всё-таки опять побывали на Тумаке, на Репинских ямках. Возвращаясь мимо Максимкина, устроили  привал у дубовой рощи, где  провели не одну ночь. Постояли на берегу озера. Ветер гнал вдоль него небольшую волну, по небу плыли высоченные, как горы, тёмно-сизые кучевые облака, ближе к горизонту чернела грозовая туча, и уже не ощущалось прежней благодати.

Это было наше последнее свидание с Максимкиным. Мы поспешили домой, в город, к которому подступали немцы.

Минуло пятьдесят лет, но мне и теперь иногда снится Максимкино и поплавок, тихо скользящий по зеркальной воде. И мне почему-то кажется, что люди будущего, перестав  уродовать природу,  оборудуют множество хороших прудов, восстановят богатства оскудевших озёр и часть из них отведут специально для линей, для тихой, немного сентиментальной рыбалки, которую дарит людям эта симпатичная рыба.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *