Главная / Мои корни / Кумаковы / Кумаков В.А. Эвакуация из Сталинграда осенью 1942 года.

Кумаков В.А. Эвакуация из Сталинграда осенью 1942 года.

В августе сорок второго фронт сначала стремительно, потом медленнее, но неуклонно приближался к Сталинграду. В нашем доме кроме учреждения, где работал отец, находилась и наша квартира. В июле дом облюбовал штаб какого-то крупного соединения, и нас выселили, дав на сборы двадцать четыре часа. Правда, выделили полуторку и солдат в качестве грузчиков, вручили ордер на вселение в частный домик, где жила одинокая женщина, совсем недалеко от центра.

Казалось, пора было бы подумать и об эвакуации. Отец, носивший очки плюс восемь или девять, мобилизации не подлежал, я был еще молод и волен распоряжаться собой, но мать работала на радио, и начальство предупредило ее, что им придется оставаться в городе до последнего, и она не может уехать без санкции руководства.  Но, пожалуй, главное было не в этом. Наверное, кто-то уже уехал, но подавляющее большинство оставалось в городе вплоть до двадцать третьего августа — судного дня, устроенного сталинградцам немецкой авиацией.

Мне трудно объяснить это. Может быть многие думали, что немцев не пустят в город, носящий имя Сталина, и, конечно, большинство, несмотря ни на что, не потеряли уверенности в нашей окончательной победе.  Но я думаю, что над нами довлела еще трудно преодолимая инерция привычной жизни. Сколь сильна она была, можно судить по тому, как отец, оказавшись на новой квартире, где не было парового отопления, всерьез был озабочен проблемой зимовки и буквально за несколько дней до двадцать третьего августа завез машину дров. Эх, и горели они потом вместе с сараем!

Двадцать третье августа помнят, конечно, все, кто оставался в городе. Это был воскресный день, и все были дома. Я сладко спал на стареньком диване, не слышал начала бомбежки, и не проснулся даже тогда, когда от взрыва бомбы в соседнем дворе, куда была обращена эта стена дома, на меня посыпалась штукатурка.  Меня растормошила мать. Она была испугана и плохо причесана. Отец уже возился с чемоданами и дорожными корзинами, укладывая в них разную одежду. Мать рассовывала по сумкам провизию и подавала отцу советы, что из одежды брать, а что оставить.

— От двора не отходи, — скомандовала мать, — сейчас пойдем в убежище, поможешь тащить.

— Что случилось? — спросил я, еще ничего не понимая, — немцы прорвались?

— Бомбят, — отвечала мать, — очень много самолетов.

Я выскочил во двор в туалет, потом выглянул за калитку. В нашем квартале горели уже несколько домишек. На той стороне улицы, чуть наискось от нашего дома, лежала, оторванная выше колена человеческая нога, раненого, видно, унесли. Мурашки пробежали холодной волной у меня по спине, я вернулся в дом, и через четверть часа мы уже перемещались с пожитками в подвал соседнего дома.

Это был кирпичный одноэтажный дом, построенный, несомненно, еще до революции каким-нибудь зажиточным гражданином города Царицына. Как уверял нас пожилой жилец этого дома, уже сидевший в подвале, здесь были очень добротные перекрытия и толстые стены. Старик заверял нас, а скорее успокаивал сам себя, что здесь опасно только прямое попадание, а от него мол все равно нигде не спасешься. Впрочем, выбирать было не из чего: вокруг стояли только деревянные домишки, жители которых, непосредственно в моменты налетов, ныряли в погреба, а щелей ни во дворах, ни на улице никто не отрывал заранее. Впрочем, народ ориентировался быстро, и все, кто не мог или не хотел немедленно уходить из города, сразу же взялись за устройство щелей.

Затишье длилось не долго. Послышался гул самолетов, а затем свист и вой бомб, каждая из которых, казалось падает прямо на наши головы. Но разрывы были далеко, потом приблизились и раза три-четыре грохнуло где-то очень близко, а потом снова все дальше и дальше. Мне показалось, что самолеты шли вдоль, параллельной с нашей, улицей. Когда стихло мы с отцом выглянули во двор. Наш дом горел, горело все, накопленное за всю жизнь и хозяйкой дома, и моими родителями. Сейчас, вспоминая об этом, жалко только одного — гибели маминой библиотеки, в которой было много, теперь ставших библиографической редкостью, изданий книг и переплетенные в толстые тома комплекты журнала “Нива”, а так же, приобретенные отцом атласы бабочек и жуков, разумеется дореволюционного издания.

Из дровяного сарая валил дым, потом появились языки пламени, и в считанные секунды сарай с запасом дров превратился в гигантский костер, и нам пришлось ретироваться от жара и дыма.

Видимо, немецкие летчики решили, что с нашим и соседними кварталами деревянных домишек, сплошь объятыми огнем и окутанными дымом, покончено, и остаток дня нас не бомбили.

Собрали семейный совет. Дело в том, что мать обязана была утром явиться на работу, памятуя о распоряжении не исчезать без санкции руководства. Отец подумывал о том, как бы выручить трудовую книжку, если что-то и кто-то в его учреждении уцелел. Конечно, мы еще не представляли всего масштаба разрушений города. Вечером при свете пожарищ, захватив часть упакованных пожитков, стали пробираться к радиокомитету, находящемуся в самом центре города на площади Павших Борцов. Пришлось лавировать и обходить стороной целые кварталы, выбирая улицы, где еще можно было пройти, не рискуя изжариться или задохнуться от дыма. Унести все, что было переправлено из дома в убежище, конечно, было невозможно, да, наверное, уже и не нужно. Из разговоров родителей помню, что в убежище оставили чемодан с маминой шубой и другими, наиболее дорогими вещами, взяв с собой, что попроще, “на каждый день”.

Сейчас, задним числом, посмеиваюсь всё над той же инерцией привычной жизни. Ведь, казалось бы, если уж суждено уходить, имея то, что на себе и минимум багажа — так одень лучший костюм, он ведь, наверняка новее и прослужит дольше, если уж можно захватить пальто — так возьми лучшее, и так далее. Так нет же, одеваем костюм, который “не жалко” испачкать, мотаясь по подвалам и земляным щелям, берется ватник или потрепанное, но “практичное “ пальто и бросается совсем не тяжелая меховая шубка, которую потом на саратовской толкучке можно было обратить в несколько ватников или рабочих костюмов. Разумеется, тогда об этом не думали. Как вспоминала потом мать, проблемы одежды беспокоили ее только в том плане, чтобы не оказаться голыми перед лицом предстоящей осени и зимы.

До дома, где размещался радиокомитет добрались благополучно и приютились до утра у входа в подвал, куда можно было бы нырнуть в случае начала бомбежки. Утром мать пошла на работу и вернулась довольно быстро: ей дали добро на эвакуацию по собственному усмотрению, но обязали постоянно сообщить о своем местопребывании, дали какой-то адрес, куда почта “дойдет при любых обстоятельствах”. Разумеется, мать выполнила это требование, и в первых числах января сорок третьего года в Уфу, где мы тогда находились, пришла телеграмма за подписью секретаря обкома Чуянова с предписанием немедленно вернуться в Сталинград, в поселок Бекетовка без семьи. Ликвидация окруженных немцев еще не закончилась, но уже, очевидно, предпринимались шаги к возобновлению областного радиовещания.

Что было между двадцать третьим августа и первым сентября — последним днем нашего пребывания в горящем городе — помню плохо.  Казалось бы, такая экстраординарная ситуация должна врезаться в память! Но нет, в памяти сохранились только какие-то отрывочные детали. Помню, что отец не смог выручить свою трудовую книжку — все уже сгорело; помню, как переходили из подвала в подвал, в одном из которых, видимо, принадлежавшем продуктовой базе или магазину, стояли бочки с селедкой, ящики с макаронами и мешки с крупами, и все сидевшие в подвале, пользовались этими припасами, а их хозяева не появлялись. Помню, как в одну из ночей мы с отцом решили смотаться в наше первое убежище и забрать кое-что из оставленных там вещей, но, разумеется ничего не нашли, хотя подвал оставался цел и в нем ночевали какие-то люди, нам уже незнакомые. Как и на чем спали, что ели, где добывали воду — ничего этого решительно не помню.

Последний день перед эвакуацией помню лучше. Мы очутились в подвале самого высокого в Сталинграде жилого дома, стоявшего недалеко от склона громадной балки, по дну которой текла речка Царица. Как он уцелел, представляя столь выделявшуюся мишень для летчиков — было непонятно. Ходили слухи, что немцы берегут его для собственной зимовки. Может быть мелкие бомбы и попадали в него, но внешне дом выглядел совершенно целым, если не считать отсутствия стекол в оконных рамах. Люди, сидевшие в подвале уверяли, что дом построен по новой технологии со сварными конструкциями, и даже при прямом попадании не рассыплется, как рассыпаются кирпичные стены, а из подвалов есть запасные выходы, выводящие во двор. Однако, сидеть под такой громадиной было жутковато, и проведя в подвале ночь, мы выбирались на день на улицу, и при приближении самолетов предпочитали укрываться в отрытой кем-то щели без опалубки, но с легким перекрытием, защищавшем по крайней мере от падающих осколков зенитных снарядов.

Решили очередной ночью пробираться к берегу и попытаться уехать за Волгу. Конечно, все уже знали, что немцы не только бомбят, но и обстреливают из авиационных пулеметов прибрежную полосу города, мешая переправам, но иного пути из города уже не существовало.

Накануне, во время очередного непродолжительного налета, мать замешкалась спуститься в щель, и небольшой осколок, довольно далеко разорвавшейся бомбы, угодил ей в бедро, к счастью затронув только мягкие ткани, да и то не глубоко. Запасливая мать захватила из дома и пузыречек с йодом, и коробочку с марганцовкой, и все имевшиеся в доме бинты. К тому же, при прощании в радиокомитете ей вручили на всякий случай армейский индивидуальный пакет. После дезинфекции и перевязки кровь остановилась, ранка побаливала, но не мешала ходьбе, так что до берега, недалеко от устья Царицы, мы добрались быстро и без приключений.

Луна была неполной, но светила достаточно для того, чтобы рассмотреть, что происходит на берегу. У импровизированных, явно временных мостков, видимо сооруженных военными, стоял трамвайчик, а на берегу на носилках, одеялах, а то и просто на шинелях лежали раненые. Ходячие — кто мог — помогали носить тяжело раненых, остальные стояли поодаль мостков, ожидая своей очереди.

-Туда? — Спросил у нас человек, стоявший у начала мостков и, видимо, распоряжавшийся эвакуацией раненых, кивая в сторону левого берега.

-Ну да! — отвечала мать. — Возьмете?

-Хорошо, постараемся, пусть ваши мужчины помогают с погрузкой. Чем быстрее кончим, тем больше шансов, что уцелеем. Багаж у вас только тот, что в руках?

-Да, но, если много, мы и его бросим, — поспешно отвечала мать, не думавшая уже ни о чем кроме желания поскорее выбраться из этого ада.

Погрузка шла в бешеном темпе, и надо отдать должное распорядителю, он пресекал всякие попытки толкотни или препирательства. Когда задерживались очередные носилки, он пропускал на мостки двух-трех ходячих, каждый раз приговаривая: “Вниз, вниз”, хотя и так уже все знали, что верхний салон и палуба — для лежачих, поскольку спускать носилки в нижние салоны, по почти вертикальным трапам, крайне затруднительно. Нам необыкновенно повезло: ни во время погрузки, ни в пути следования до левого берега нас не бомбили и не обстреливали, и мы благополучно приткнулись к пристани Бакалда.  Начиналось наше странствие через Волго-Ахтубинскую  пойму к Ленинску.

Начинало светать. На противоположном берегу по всему горизонту горел город, в котором прожили ровно девять лет и с которым прощались то ли на время, то ли навсегда. Мы постояли несколько минут и молча зашагали навстречу неизвестности. Было решено для начала идти знакомыми путями, осмотреться, а там уж видно будет. Короче, мы направились к озеру Клецкому, мимо которого не раз проходили, направляясь от пристани Тумак к Максимкину или другим озерам. Только теперь мы должны были подойти к озеру с другой стороны, где стояло сельцо. Озеро Клецкое, длинное и глубокое было богато рыбой, особенно сазаном, в чем мы с отцом воочию убедились, наблюдая как-то момент вытаскивания волокуши рыбаками местного рыбколхоза. Я не удивился, что дорога к озеру знакома отцу: в прошлом году они с Петром Воскобойниковым задержавшись на Максимкине и видя, что уже никак не успевают к трамвайчику на Тумак, решили пробиваться или к Красной слободе или к Бакалде и вышли именно к последней. Но оказалось, что отцу знакома не только дорога, но и хозяйка одного из домиков на берегу озера, где они остановились тогда перевести дух и попить водички. Хозяйка, муж которой уже сложил голову где-то на Украине еще в сорок первом, оказалась на редкость гостеприимной. Увидев нас с чемоданами, она сразу поняла, что мы такие же бедолаги, как и все, двигающиеся последние дни на восток, и всплеснув руками предложила нам передохнуть после всех треволнений, и трогаться в путь только по утру. Мы согласились. Не прошло и четверти часа, как хозяйка пригласила нас к столику, стоявшему недалеко от летней печурки на дворе. На столе появились горшочки с пшенной похлебкой, с тыквенной кашей с тем же пшеном, крыночка сливок, помидоры, огурцы, блюдо с ломтями дыни и блюдо со сливами. Не было на столе только одного — хлеба! Вместо него хозяйка поставила тарелку с нарезанными четвертушками, явно не сегодняшних лепешек.

— Не обессудьте, — оправдывалась хозяйка, — с хлебом у нас и в добрые времена были нелады, то из города привезем, то сами испечем, а то и на лепешках сидим. А сегодня я замешкалась с садом, гостей-то не ждала, ну и не стала печь ничего.

Мать вытащила было имевшуюся в наших запасах буханку хлеба, заимствованную в Сталинграде у военных, но хозяйка запротестовала.

— Нечего, нечего, обойдемся вчерашними лепешками, а хлеб оставь на дорогу. Здесь вы до самого Ленинска хлебом не разживетесь, да и муку все припрятывают — времена-то сами видите какие, а впереди не лето — зима!

-Да и в Ленинске-то, неизвестно еще, кто и чего вам даст, — добавила она, разливая похлебку. — Мы-то здесь при озерах и лугах горюшка не знаем — рыбы вдоволь, и скотину есть чем кормить. Бахчи, огороды — картошечки и солений будет в погребе на всю зиму, только вот с хлебом туговато.

Мать убрала хлеб со стола, а хозяйка, подсев к нам и разговорившись поведала, что муж ее работал в колхозе и трактористом, и шофером, в июле сорок первого был мобилизован, а в сентябре пришла похоронка. А сыновей у них нет. Старшая дочь окончила в этом году школу и хотела учиться в Сталинградском сельхозинституте, но теперь, понятно, вышла заминка, и пока она работает в колхозе, но грозится уйти в армию связисткой. А младшую отправила в Ленинск к тетке — ей еще два класса осталось.

Разговор затянулся, мне стало неинтересно, и я спросил у хозяйки, нет ли у нее удочек?

-Как же, как же! Загляни-ка вон на погребцу, там в углу полно их. Бери любую!  Хозяина-то нету уже, — хозяйка примолкла, и глаза ее набухли слезами.

Я вытащил из погребца на свет целую пачку удилищ с лесками и всем прочим снаряжением, и расставив вдоль стены и стал выбирать.

-Можешь и с собой потом взять какую-нибудь, может пригодится в дороге, — кричала мне хозяйка, уже справившись с волнением.

У меня уже был достаточный рыболовный опыт, и я без труда рассортировал удочки по их назначению. Хозяин видно был заядлый рыбак. Я нашел в его арсенале и легкие удочки с крючками разного фасона, и удочки явно предназначенные для ловли сазана, а одна удочка, кроме поплавка из большой бутылочной пробки, была снабжена стальным поводком. Памятуя, что на дворе сентябрь, я взял эту удочку и одну легенькую, с самым крохотным крючком. До берега озера было всего с полсотни шагов. Кажется, с первого же заброса я поймал плотичку — отличного живца, и отложив в сторону легкую удочку, решил попробовать счастья в ловле щук. Живец водил поплавок из стороны в сторону, не в силах утопить его, но не прошло и десяти минут, как поплавок сразу пошел под воду, и я едва успел ухватить за комель удилище, лежавшее на рогульках. Я потянул, но только перехватив удилище подальше от комля, мне удалось вытащить щуку килограмма на два.  Таких рыбин я еще в своей жизни не ловил. Коленки у меня дрожали от нервного возбуждения, но я все же сообразил отбежать с удилищем и, еще висящей на крючке щукой, подальше от воды и потом, перехватив за стальной поводок, не снимая рыбу с крючка пошел к дому.

-Ну вот видишь, — улыбалась хозяйка, — я же говорила, что у нас с голода не пропадешь, давай ее сюда, пожарим на ужин.

Я хотел продолжить столь удачно начавшуюся рыбалку, но отец остановил меня:

— Собери и поставь на место удочки, мы тут с матерью важный совет держим.

Когда я вернулся, оказалось, что родители обсуждали план нашей с отцом поездки обратно в Сталинград за продуктами и кое-какими оставленными вещами. Должен пояснить, что вещи были оставлены в одной из квартир того самого высокого дома, в подвале которого мы обитали в последний день перед эвакуацией. Хозяин квартиры когда-то сошелся с отцом на почве общего увлечения коллекционированием насекомых. Отец бывал у него на квартире, захватив с собой атласы и определители бабочек и жуков, и помогал с их определением. Сам же хозяин квартиры, ни имени, ни фамилии, которого я не знал, был каким-то крупным начальником в системе государственных материальных резервов. Нынче же ситуация была такова, что семья его эвакуировалась из города раньше, сам же он стал военным. По возрасту он уже не подлежал мобилизации, но партийное начальство попросило, если он не возражает, одеть военную форму и помочь разобраться с продовольственными ресурсами города и заняться снабжением фронта и еще имевшегося в городе мирного населения. Получив сразу звание полковника, он был подчинен начальнику снабжения не то фронта, не то армии и приступил к делу незадолго до двадцать третьего августа.

Совершенно случайно он оказался в своей квартире как раз в тот момент, когда мы с отцом решили на всякий случай заглянуть к нему, оставив мать в подвале.

-Ой, Петрович, — обрадовался новоиспеченный полковник, — как вы кстати! Слушай меня внимательно! Мои сейчас уже в Челябинске — у меня там брат, как ты знаешь, а сам я теперь на армейском довольствии. У меня тут припасено понемножку всего, а мне уже ничего не нужно. Я уж собирался отдать все соседям, кто еще не уехал, ну а теперь дело проще: вот тебе ключи от квартиры — бери, бери, у меня их несколько комплектов — приходите и берите что нужно. Сами-то вы куда нацелились?

Отец сообщил, что планируем добираться до Саратова.

-Ну вот на дорожку и запаситесь! Если есть попутчики из знакомых, берите и на их долю. Ну все! У меня было пять минут, они кончились, я теперь собой не командую, мною командуют, а я — подчиненными, на том армия стоит. Ну, давай попрощаемся. — Он обнял отца за плечи и, потрепав мою шевелюру, направился к двери, но у порога остановился.

— Продукты непременно берите! На ватники вы себе заработаете, а кормить вас в дороге никто не будет, да и на новом месте пока устроитесь, получите карточки… Слушайтесь старого снабженца! — Полковник улыбнулся и, еще раз махнув рукой, вышел.

Мы послушались и нагрузили корзинку кое-какими продуктами. Пришлось уговорить мать оставить один чемодан с одеждой, который отнесли на квартиру к полковнику. Зачем?  Над этим не задумывались, просто душа по старой инерции не принимала бросить вот так безо всякого чемодан с хорошими вещами в подвале или на улице.

Беря продукты, мы, конечно, игнорировали муку, складывая в свою корзину что нам казалось ценнее — консервы, сахар, чай, печенье. И вот теперь, на озере Клецком, не знаю уж, у кого из родителей родилась идея смотаться в Сталинград, чтобы взять муки и еще чего-нибудь, сколько унесем, Идея, конечно, дикая, и мне и сейчас не очень понятна психология родителей в тот момент. Впрочем, они ведь пережили голод и двадцать первого, и тридцать третьего годов, и может быть в этом и было все дело?  Вспомнился рассказ “Любовь к жизни” Джека Лондона, где умиравший от голода, и счастливо спасенный человек потом припрятывал на черный день сухарики, когда в этом не было никакой необходимости. Много лет спустя я встретился с таким психозом в реальной жизни. Один наш знакомый, полковник в отставке, перенесший Блокаду Ленинграда и похоронивший там всю семью, отличался одной странностью: он время от времени запасал большое количество круп, макаронных изделий и муки и складывал все это в квартире. Когда все погибало от вредителей, он выбрасывал запасы и… делал новые! Избавиться от навязчивого, сидевшего где-то внутри страха голода, не помогали ни ругань, ни насмешки домочадцев.

Ну так, или иначе, а мы с отцом решили отправиться в Сталинград. Поскольку мы уже хорошо отдохнули и отъелись, решено было трогаться немедленно, чтобы к вечеру добраться до Бакалды, а там уж как получится. В оптимальном варианте можно было бы той же ночью вернуться на левый берег. Налегке и без матери мы дошли до Бакалды чуть ли не вдвое быстрее, чем шли от нее до Клецкого, и подошли к переправе. У мостков стояло некое подобие небольшого парома. Это была деревянная платформа, установленная на двух спаренных серых катерах, видимо, из состава военной флотилии. Если не изменяет память, на пароме стояли две походные кухни, а между ними сидели и стояли солдаты. Мы подошли к мосткам.

-Ку-у-да? — грозно спросил военный, разговаривавший с кем-то чуть поодаль.

-В город нам надо, — отвечал отец и жалобным голосом стол уверять, что там у нас осталась старуха, которая одна пропадет и нам непременно нужно ехать.

-Ха! — уже примирительно пробурчал военный. — Им надо! Мало ли что вам надо, а мне брать гражданских запрещено. Оттуда сюда — извольте, если останется место, а туда ни-ни. Ну, впрочем, если вам жизнь не дорога — черт с вами, садитесь, но я бы на вашем месте не поехал.

Мы не стали ждать его дальнейших рассуждений и прошмыгнули на паром, пока начальник не передумал. Через пару минут паромчик тронулся. Над Волгой и городом то тут, то там вспыхивали осветительные ракеты, где-то были слышны глухие разрывы, но мы без помех через несколько минут уткнулись в правый берег, совсем недалеко от того места, где еще утром переносили раненых. На то, чтобы добраться до заветной квартиры, взять что нужно и вернуться обратно потребовалось часа полтора — не больше. Дом стоял на своем месте, и в темноте трудно было определить, получил ли он новые повреждения. Только войдя в квартиру, мы заметили, что ни в одном окне нет стекол. Отец заглянул во встроенную в стене кладовочку и извлек из нее фонарь “Летучая мышь”, о существовании которого, видимо знал по своим прежним посещениям коллеги-энтомолога (на фонарь ловили ночных бабочек), зажег его и поставил в кухне под стол. В запасах хозяина квартиры был только один мешочек с мукой килограммов на семь-восемь. Отец сунул его в рюкзак, покидал в свою и мою сумки остатки других продуктов, вынул и положил поверх продуктов несколько вязаных вещей из нашего чемодана, потушил фонарь, и мы помчались к берегу. Когда мы были уже недалеко от воды, над нами раздался жуткий, еще незнакомый нам, вой, и мы со страха брякнулись на землю, поскольку никаких укрытий в непосредственной близости не было. Но никаких взрывов не последовало. Потом уже солдаты, смеясь над нами объяснили нам, что это Катюши бьют из-за Волги по немецким позициям.

У мостков стоял тот самый, или другой, но точно такой же паромчик, на котором мы приехали с Бакалды. На пароме стояла грузовая машина, в кузове и около машины были солдаты. Тучки прикрыли луну и было трудно рассмотреть детали. На берегу сбоку от мостков стояло человек восемь-девять гражданских с узлами и чемоданами.

-Ну что там? — крикнул кому-то военный, стоявший на берегу.

-Сколько их там? — в свою очередь спросил хриплый голос с парома.

-С десяток!

-Ладно, хрен с ними, возьму! Только шмоток много пусть не тащат, повыкину к чертовой матери!

-Пошли, пошли, — заторопил нас “диспетчер”, сопровождая каждого легким толчком в спину. Через пару минут паромчик тронулся. Все складывалось отлично, но подойдя к городским пескам, которые нужно было огибать, чтобы попасть на Бакалду, наше плавучее сооружение вдруг село на мель. Лавируя моторами двух катеров, капитан, или как там его называть, на столь необычном плавсредстве, пытался сняться с мели, но безуспешно.

-Ты что, так твою перетак! Хочешь нами рыбу накормить, — разъяренным голосом прорычал, видимо, старший из военных. — Куда смотришь, каналья! — Тревога “рычащего” была понятна: до рассвета оставалось менее часа.

-Ты меня не учи! Я на Балтике не на таких посудинах плавал! — отвечал “капитан”, голос которого явно выдавал, что его обладатель под изрядным хмельком.

-Пьяный, скотина, — пробурчал рядом со мной кто-то из военных.

Перебранка продолжалась бы и дальше, но послышался гул самолета, и над Волгой повисла осветительная ракета. Все притихли, а я невольно втянул голову в плечи, ожидая шарахнет по нас немец или не шарахнет. Но самолет пролетел стороной, и разрывы послышались где-то возле пристаней севернее центра города.

-Полный вперед обоими! — заорал незадачливый “капитан”, видимо под светом “фонаря” начинавший соображать, что дело оборачивается худо, и к нашему облегчению наш паром, весь дрожащий от натужно работающих дизелей, медленно пополз по песку, а потом сразу осел кормой и весело побежал к Бакалде.

В изнеможении и от физической усталости, и от нервного напряжения мы вывалились на берег, и отойдя чуть-чуть в сторону, где уже не толпились военные, свалились на траву. На востоке уже заметно посветлело, и мы решили дождаться полного рассвета, чтобы последний раз взглянуть на город, а заодно и передохнуть. Город горел и дымился, но нам показалось, что пожаров не так уж много, видимо многое, что могло гореть, уже выгорело. Солнце всходило у нас за спиной, поэтому проемы окон в сохранившихся стенах не просвечивали, а глядели черными дырами. Мы попытались разглядеть знакомые здания хотя бы вблизи набережной, но одних уже не было вовсе, другие трудно было узнать в сохранившихся развалинах. Четко выделялся только высокий дом, где мы только что были.

-Вы бы тикали отседова, — заметил проходивший мимо солдатик, — он теперь каждый день нас тревожит. Мы уж привыкли, а вам-то ни к чему.

Мы поднялись, решив еще отдохнуть и перекусить где-нибудь подальше от берега. В это время со стороны причала прошли вдоль воды несколько военных и, остановившись недалеко от нас, стали раздеваться для купания.

— Знаешь что, — заметил отец, — купаться уж мы здесь не будем, да и вода холодновата стала, а физиономии ополоснуть пожалуй не мешает. Мы пошли к воде, обходя вырытые в нескольких местах самые примитивные — без опалубки и без перекрытий щели. Вдруг послышался сверлящий голову вой падающей бомбы, более громкий и жуткий, чем мы слышали до сих пор. Не говоря ни слова, мы сиганули в ближайшую щель. При этом я сильно оцарапал колено и порвал брюки о торчащий из стенки щели обрубок корня, а отец угодил ногой в зловонную кучку, оставленную каким-то незадачливым рассейским гражданином. Раздался мощный взрыв, и все стихло. Мы прошли к торцу щели, где были отрыты ступеньки для выхода, и огляделись. Военные преспокойно купались, у причала стоял паромчик и сновали люди. Мы взглянули на город. Огромная туча дыма и пыли стояла как раз в районе того самого высокого дома. К нашему изумлению бомба упала не на наши головы, а по ту сторону Волги примерно в километре от берега. Было еще непонятно, уцелел дом или нет, но, когда дым отнесло ветром, а пыль осела — дома в его прежнем виде уже не было, а на его месте виднелись какие-то части стен, из-за них валил дым, а мне даже показалось, что в одном месте на стене висел кусок лестничного марша, но было далековато, чтобы уверенно рассмотреть детали.

-Похоже пятисотку шарахнул, — заметил один из купающихся военных.

-Как бы не больше, — возразил другой, — экий домину разметало.

-Подержи-ка, — добавил он, передавая товарищу кусок мыла, и зайдя поглубже, поплыл саженками, фыркая и отдуваясь от холодной воды.

Я окончательно выбрался из щели и пошел к воде помыться и обмыть ободранное колено. Отец направился за мной, но прошел дальше ниже по течению, чтобы отмыть от мерзости свои ботинки. Когда мы вернулись к своим вещам, отец еще раз всмотрелся в очертания города, покачал головой.

-Похоже мы с тобой в рубашке родились, давай-ка пойдем порезвее, порадуем мать, что живы и здоровы.

Действительно нам повезло несказанно. Уже потом идя по заволжским дорогам в компании с другими беженцами, мы наслушались рассказов о потопленных катерах и лодках, о трагедии парохода “Иосиф Сталин”, пытавшегося прорваться вверх по Волге, но попавшего под обстрел прямой наводкой, вышедшими к Волге немцами, о разбомбленных или расстрелянных из авиационных пулеметов скопления людей на переправах, о потерявшихся родных и других людских трагедиях. Мы же были целы и невредимы, имели одежонку, достаточную, чтобы пережить ближайшую осень и зиму, и запас провизии на несколько дней пути.

Мы провели у гостеприимной хозяйки на озере Клецком остаток дня, в течении которого мать усиленно пекла лепешки, и следующую ночь, а утром собрались в дорогу. Стащив в кучку свой груз, мы поняли, что унести все нет никакой возможности. Одежонки и так уже было в обрез в предвидении зимы, пришлось оставить хозяйке часть продуктов, и в конце концов взяли минимум, позволявший идти, не падая от изнеможения. Хозяйка объяснила, как выбраться на проезжую дорогу, где может быть удастся пристроиться на какую-нибудь машину. Мать с ее полнотой, малым ростом и побаливающей ногой была не лучшим ходоком, и по нашим прикидкам мы должны выйти на большую дорогу дня через полтора-два. Мы тронулись. Около полудня подошли к слиянию двух проселочных дорог и встретили группу таких же, как и мы беженцев. К моему удивлению и радости среди них оказались моя одноклассница Люся Новикова с матерью Марией Васильевной, работавшей учительницей русского языка и литературы в нашей же школе в параллельных классах.

-Ой, Володя! — воскликнула Люся. — Здравствуйте! — поклонилась она моим  родителям.

Вся группа остановилась. Однако Мария Васильевна сказала остальным, чтобы их не ждали, а повернувшись к нам, сделала неприязненную гримасу и знак рукой, показывая, что эти попутчики ей не по душе.

— Матершинники страшные, не стесняются ни женщин, ни детей, шли за ними только потому, что одним страшновато и дорог не знаем, — пояснила она, когда группа отдалилась.

-Ну что же, пойдемте с нами, мы, кажется, ориентируемся, — предложил отец под одобрительные кивки матери.

Дойдя до ближайшего раскидистого дубочка все присели, пора было передохнуть и перекусить. Нашим новым спутницам пришлось пережить гораздо больше страхов и бедствий, чем нам. Мужской опоры у них не было. Я и раньше знал, что отца у Люси нет, ну а теперь, из рассказа Марии Васильевны выяснилось, что он умер несколько лет назад. Дом, где жили Новиковы, разбомбили в первый же день — двадцать третьего августа. Убегая в убежище, успели взять только самый минимум одежды и крохотный запас еды, который давно кончился. Более практичные соседи по одному из убежищ посоветовали разжиться чем-нибудь из разгромленного магазина, но там уже не осталось ничего, пригодного в дорогу. Разжились, правда мешочком макарон, но у них не было даже котелка, чтобы сварить их. За Волгу переехали с двумя буханками хлеба, выпрошенного у военных, и теперь больше перебивались помидорами и другими овощами, да яблоками и грушами, которых набрали с собой в каком-то неохраняемом, должно быть колхозном саду. На переправе они попали под бомбежку, но, к счастью отделались одним страхом. Мария Васильевна упорно отказывалась от наших продуктов, но в конце концов мать рассердилась и заявила, что она тоже не будет есть и неловкость была улажена.

Присутствие девушки подействовало на меня так, как и должно было подействовать на шестнадцатилетнего парня. Если в присутствии одних родителей я оставался “чадом”, то теперь я как-то само собой, совершенно инстинктивно почувствовал себя мужчиной, причем едва ли не главным в этой компании. Идя дальше, мы уперлись в глубокую ложбинку, по дну которой тек ручей, увы не с песчаными берегами. Мост через ложбину, построенный видимо во времена оные, был разрушен, и сохранилось лишь одно, правда очень толстое бревно, соединявшее оба берега. Бревно имело семь-восемь метров длины, и было ясно, что женщины, да и отец, с его неважным зрением, по бревну не пройдут и им придется разуваться и переходить ручей вброд. Нисколько не раздумывая, несмотря на протестующие возгласы матери, я перешел по бревну на ту сторону, оставил там свою поклажу, вернулся и повторил эту операцию еще три или четыре раза, пока не перенес весь багаж. Должно быть, даже Люся была приятно удивлена, поскольку на уроках физкультуры я в силу своей, правда, небольшой полноты не показывал чудес ловкости. Чувствовать себя героем мне особенно не пришлось, поскольку Люся скинув туфельки, легко пробежала по бревну на ту сторону, правда, без поклажи. У меня была даже мысль предложить Люсе сесть мне на спину и таким манером переправиться через ложбину. Правда, я колебался, сообразив, что при этом я должен буду поддерживать ее под коленки, что с одной стороны было заманчиво, но с другой — лишало возможности балансировать, а пока я раздумывал, Люся уже была на той стороне. Отец заметил мое изменившееся поведение, и, наклонив голову, посмотрел на меня испытующим взглядом поверх очков и едва заметно улыбнулся. Но я не ограничился переносом вещей, а разулся на той стороне, спустился к ручью, нарезал охапку камыша, выстлал им тропинку от воды до сухого места, а у самой воды положил поверх камыша обломок доски от рухнувшего когда-то моста. Теперь родители и Мария Васильевна могли легко отмыть ноги от тины и выйти на сухое место, чтобы обуться. Когда операция с бродом была закончена, отец, взглянув на часы, предложил, как только попадутся подходящие копны или стог сена, устраиваться на ночлег, поскольку дойти засветло до какого-нибудь жилья видимо не удастся. С сеном в займищах проблем нет, и скоро мы уже устраивались под стогом, стоявшим метрах в ста от дороги. Разумеется, я и здесь проявил завидную прыть, тем более, что у меня уже был большой опыт ночевок в сене на рыбалке и осенней охоте.

Должен признаться читателям, что в школе я был влюблен в другую девушку, но кто не знает, что в этом возрасте любая девушка, если она не уродина, возбуждает и ее действие сильнее любого тонизирующего снадобья. А Люся вовсе не была уродлива или противна. Может она не была большой красавицей, но была миловидна, совсем не глупа и очень начитана. От нее веяло чистотой и наивностью неиспорченной девочки. Пока она мыла ноги на моем импровизированном настиле из камыша, я поддерживал ее под руку, и мне определенно казалось, что тепло от нее перетекает в меня, а когда шли рядом впереди или сзади родителей, время от времени сталкиваясь на выбоинах дороги локтями или плечами, то я не старался отпрянуть, а, напротив, иногда делал шаг невпопад, чтобы продлить контакт, делал это совершенно инстинктивно, и чувствовал электрический ток, идущий от девушки. Нет, у меня не было не то, чтобы грязных, но даже просто нескромных мыслей. И возраст был не тот, и, главное —  время другое.

Недавно, уже в девяностых годах, я шел по улице, впереди меня шли две парочки лет по четырнадцать-пятнадцать. О чем они говорили я не слышал, но вдруг одна фраза, может быть, сказанная громче других, привлекла мое внимание.

-А что, девочки, может пойдем… — и он употребил глагол из области матерщины, означающий интимную связь.

— Да негде сегодня, — совершенно спокойно, продолжая лузгать семечки, ответила одна из девушек, — мать отгул взяла, стирку затеяла.

Конечно, передо мной были не лучшие представители новой молодежи, но я знаю, что подобные отношения, может быть, только без мата и нарочитой грубости существуют и в среде вполне приличной молодежи. Я вспомнил наш поход по заволжским займищам и наивные обмены “электрическими “зарядами с Люсей, и мне стало грустно: грязь не может заменить романтику!

Мы забрались в сено. Под нами шуршали мыши, где-то недалеко жутко закричал филин, но дорожная усталость и свежий воздух делали свое дело, и даже женщины, имеющие, как известно, особое отношение к мышам, быстро уснули.

На следующий день мы скоро вышли к дороге, по которой шли машины. Большинство из них, заполненные штатскими или военными, проносились мимо. Наконец одна полуторка остановилась. На поперечных скамьях в ней сидело всего человек десять, судя по петлицам, все военные медики. Очень худой, высокий военный с двумя шпалами в петлицах привстал со скамьи, разглядывая нашу группу.

-Садитесь! Помогите, товарищи, — добавил он, обращаясь к своим спутникам, и сам тоже перегнулся через задний борт, принимая наши пожитки. Трудность состояла в том, что боковые борта машины были надставлены довольно высоко, а с заднего борта не на что было поставить ногу, так что женщин пришлось буквально затаскивать на руках, а мы с Люсей перебрались через высокий борт. Мы расселись на свободных скамьях, и тот худощавый военврач подсел к нам и стал расспрашивать, кто мы и куда собираемся эвакуироваться. Мать представила нас всех. Разговорились. Отец рассказал о своем увлечении энтомологией, о коллекции бабочек, подаренной краеведческому музею и теперь погибшей, о своем туберкулезе, от которого вылечился десять лет назад. Военврач оживился.

-А вы знаете как война влияет на течение болезни? Просто удивительно! У меня язва желудка, уже предлагали оперироваться, а тут война — не до себя. И вы знаете, я ее сейчас не замечаю, хотя в питании никакого режима, конечно. Иной раз часами стоишь у операционного стола, чаю сладкого принесет сестра, поднесет к губам — отхлебнешь и все. Потом наешься, что подадут —  и ничего, скорее спать или обратно в операционную. А вот окончится война, наверняка все вернется на круги своя, да еще и аукнутся военные годы без диеты.

Дальше выяснилось, что эта группа военных медиков, работавших в многочисленных, теперь разбитых Сталинградских госпиталях, направляется для сопровождения эшелонов с ранеными, идущих в Саратов и дольше, а потом они, наверное, получат новые назначения. Видимо наша компания пришлась по душе нашему собеседнику, и после некоторого раздумья он вдруг предложил:

— Знаете что: я, наверное, возьму вас в санитарный поезд, если удастся. Видите ли, если дадут настоящий санитарный поезд из пассажирских вагонов — что правда, очень сомнительно в этой обстановке — то там для вас и места не будет, и нужды в помощниках особой нет. А вот, если дадут теплушки, помощь потребуется.

-Почему так? — поинтересовалась мать.

-Очень просто: там мы можем переходить из вагона в вагон и малыми силами обслуживать весь состав, а с теплушками — беда, на каждый вагон медсестер не наберешься, а ведь людям нужно и пить подать и накрыть, если разметался в бреду — ночи то холодные уже — ну и следить, не умер ли кто, что делать — и этого не избежишь. Госпитали наши погорели, и мы не в силах пока обеспечить теплушки, не то что матрацами, но часто и одеялами или шинелями. Вот тут вы можете быть полезны. Ну как?

-Конечно, конечно, — в один голос отвечали мать и Мария Васильевна, что можем — все сделаем.

-Тогда так: от меня не отставайте. Приедем на место — я пойду выяснять —  что, где, когда. Ждите как бы долго я не отсутствовал, я про вас не забуду, может быть ночью уже будем грузиться.

-Да, скорее всего подадут теплушки, — добавил он после паузы, видимо уже переключившись на свои профессиональные мысли.

В Ленинске Степан Степанович, так звали нашего нового знакомого, зашел в какое-то здание и пропадал там часа два. Мы перекусили, раздобыли воды и терпеливо ждали. День клонился к вечеру. Около здания стояли несколько машин, толпились группы военных, одни приезжали, другие уезжали, из обрывков разговоров мы поняли, что бои идут уже в городе, где-то в районе тракторного. Наконец, Степан Степанович подошел к нам.

-Теплушки! — коротко бросил он. — Поехали! Степан Степанович махнул в сторону той же машины, на которой мы приехали.

Из прежних попутчиков в машину сели вместе с нами только часть, зато прибавились две женщины тоже с петлицами военных медиков. Сколько мы ехали — не помню, но уже в темноте машина остановилась, как мне показалось, в чистом поле возле железнодорожных путей.

-Кажется, Заплавное, — произнес кто-то из наших спутников, и все стали покидать полуторку. Слезли и мы. На путях стоял состав из товарных вагонов, сновали люди, раздавались команды, выкрики. Машина остановилась напротив единственного пассажирского вагона, дверь соседнего товарного вагона была распахнута, в дверях пара солдат принимала подносимые другими солдатами ящики и мешки, видимо с продовольствием. Внизу у дверей немолодой военный отмечал в накладных поступающее довольствие. Он козырнул Степану Степановичу:

-Старшина Захаров! Принимаю продукты.

-Скоро закончите?

-Не больше получаса.

-Хорошо. Возьмешь вот этих — будут помогать, — Степан Степанович подтолкнул нас троих к вагону, — а этих я размещу в той половине состава. С этими словами Степан Степанович взял под руку Марию Васильевну и повел их с Люсей вдоль состава.

-Подождите пока, закончим погрузку — разместимся, — вполне дружелюбно пояснил старшина, — дело для вас найдется.

-Воздух! — вдруг заорал зычный голос, мы услышали гул одиночного самолета, и над составом повис “фонарь”, послышались пулеметные очереди, но бомбежки не было.

-Сигайте под вагон, — скомандовал старшина, — и ближе к рельсам, там хоть частью вагонная тележка защищает.

Захлопали зенитки, и сделав пару заходов, немец предпочел удалиться.

-Мазила и трус, — презрительно заметил старшина. — Давайте, давайте, чего ждете? — закричал он на солдат, подносивших продукты.

Погрузка скоро закончилась. С помощью старшины и солдат мы забрались в вагон, и поезд вскоре тронулся.

-Устраивайтесь пока, — распорядился старшина, указывая на свободную от ящиков и мешков часть вагона, а сам устроился около ящика, на котором стояла керосиновая лампа, и занялся своими бумагами.

Мать кое-как подмела пол, припасенным заранее старшиной пучком полыни, заменявшим веник, мы постелили одежонку и легли. Увидев, что мы легли, старшина предупредил:

-Утром разбужу чуть свет! Спите.

Было жестко, страшно трясло, и совсем не тянуло ко сну. Мы тихо шептались, гадая, когда можем добраться до Саратова. Видимо старшина слышал нас.

-В тупики загонять нас не будут, — уверенно заметил он, — конечно, мы не курьерский, хотя, по правде сказать, и надо бы пускать такие составы как курьерские, но послезавтра верняком будем в Саратове. В Палласовке долго простоим, — продолжал он, закончив свои подсчеты и потушив лампу, — надо ведь целый состав напоить, накормить, покойников снять и оформить на них документы, у кого они есть. А есть и безымянные тяжелораненые, — вздохнул старшина, — все в госпитале сгорело, а сам без памяти — и спросить не у кого.  Вот так-то.

-Думаете будут и покойники? — робко спросила мать.

-А как же им не быть, бабонька ты моя, — отвечал старшина, — вот пойдете по вагонам и увидите, как мы их везем на голых досках, а ведь много тяжелых! Здесь за вашей Волгой ни хрена нет, кроме соленой воды, или снабженцы не поспевают, не то что сена — соломы подложить не найдешь. Старшина говорил обо всем этом будничным тоном, но когда утром мы снимали покойников — среди них был один совсем молоденький симпатичный паренек, я заметил, как глаза старшины увлажнились и почудилось, что зубы его скрипят от ярости.

Мрачные прогнозы старшины подтвердились в Палласовке. Мать он оставил при себе, а мы с солдатами ходили по вагонам, разносили хлеб, масло, консервы, бегали за кипятком и разносили его по вагонам. Из некоторых вагонов вышли ходячие раненые, тоже помогавшие обслуживать своих лежащих товарищей. Обстановка в вагонах была ужасной. Все они были без нар, раненые лежали на полу, большинство на шинелях, одеялах, иногда на пучке соломы. Я заметил и таких, у которых не было ничего, кроме нижнего белья. Вдоль состава двигались военные с носилками, на которых лежали тела, накрытые с головой.

-Семнадцать. — мрачно резюмировал старшина, когда мы вернулись в вагон перед отправкой поезда.

А до этого, когда я шел с кипятком вдоль состава, подошел Степан Степанович, положил руку мне на голову:

-Держись, казак, завтра все уже будут в госпиталях. Привет передай маме, скажи, что в Саратове, может быть, уже не увидимся. Не до того мне будет!

-Спасибо вам за все, — вмешался подошедший к нам отец, — вы наш добрый гений!

-Э, да, что там! Все мы люди, и, к тому же, вы нам действительно помогли, — отмахнулся Степан Степанович, и попрощавшись зашагал к другим вагонам.

На следующий день, около полудня, мы действительно прибыли в Саратов. Состав поставили где-то на товарной станции на крайнем пути, к которому могли вплотную подходить машины. Вдоль вагонов прошел незнакомый нам военный, что-то сказал старшине, уже стоявшему на платформе. Мы выгрузились тоже.

-Говорят дальше не едем, сообщил нам старшина, — всех принимают Саратовские госпитали, а мы получим новые назначения — кто в здешние госпитали, а кто может и обратно к Сталинграду. Наше дело солдатское — руку под козырек — и пошел! — улыбнулся он.

Мы простились и даже расцеловались с ним на прощание. Старшина вручил матери пару буханок хлеба.

-Бери, бери! Все равно зачерствеет. Раненых увезут, а мы не пропадем!

Подошли Люся с матерью. Он и им вручил пару буханок. Мы вместе добрались до эвакопункта, располагавшегося на товарной станции, около фабрики-кухни и получили эвакоудостоверения. Разумеется, у нас не было никаких справок, но оказалось, что для здешних чиновников вполне достаточны наши паспорта со Сталинградской пропиской.

Настала пора попрощаться с нашими спутницами. Мы знали, что они должны еще добраться до одного их райцентров Саратовской же области, где у них жила, кажется, сестра Марии Васильевны. Летом туда можно было за несколько часов добраться на пароходе, железной же дороги не было, и теперь им предстояло выяснить, как туда добраться. К сожалению, мы не могли предложить им переночевать у отцовской родни, так как знали, что там и для нас место найдется разве что на полу.  Мать расцеловалась с Марией Васильевной и Люсей, отец тоже прижался к той и дугой щеками. Я протянул Люсе руку. Целовать женщинам руки мы, разумеется, не умели, и, кажется, считали это буржуазным предрассудком, а поцеловать Люсю в губы или хотя бы в щеку, я, смутившись, не решил. Так мы и ограничились рукопожатием. Люсина улыбка и смешинки в глазах говорили мне, что она поняла мое минутное смущение и не сердится на меня. Право, и сейчас не знаю, нужен ли ей был бы мой поцелуй? Я не страдаю комплексом неполноценности, но и чрезмерной самоуверенностью — тоже. Мария Васильевна, заметив мое смущение, сама подошла и поцеловала меня в обе щеки. Наверное, если бы тот поцелуй нужен был Люсе или мне, а тем более нам обоим, то мы нашли бы друг к другу дорогу. Но этого не случилось. И больше мы с Новиковыми не встречались.

Мы отправились к бабушке, матери отца. До войны она, с неженатым братом отца, Володей, занимала большую, на три окна комнату, в коммунальной квартире в центре города. Однако осенью сорок первого к ним подселили в порядке временного уплотнения эвакуированную еврейскую семью. Комнату перегородили шкафами, причем хозяевам досталось одно окно, а приезжим два. Практически жить у бабушки было негде. К тому же начались систематические налеты на Саратов. Правда, центр не бомбили, атаковали авиационный завод, нефтебазы, железнодорожный мост через Волгу, в тонкую ниточку которого, надо сказать, так ни разу и не попали. Все это настроило мать на дальнейшую эвакуацию, и в конце сентября мы отправились дальше — в Башкирию. Прожили мы там недолго: как я уже писал, в самом начале января сорок третьего года, еще задолго до окончательной ликвидации армии Паулюса, мать получила телеграмму за подписью первого секретаря Сталинградского обкома Чуянова, с требованием немедленно возвращаться в Сталинград, но без семьи. Последнее указание, понятно, было связано с отсутствием жилья: матери предоставили крохотную комнатушку в Бекетовке, где временно сосредоточились учреждения города и области.

Поскольку мне предстояла мобилизация, отцу оставаться одному в Башкирии не было никакого смысла, и мы отправились обратно к Волге все вместе.

Дорога была сложной. От Уфы до Сызрани ехали в набитом до последней возможности пассажирском вагоне, который то ли подтапливался, то ли нагревался теплом человеческих тел настолько, что вода в кружках не замерзала. В Сызрани нужно было делать пересадку и двигаться на Ртищево. Мы втиснулись в обыкновенную теплушку без нар и без печки. Теплушка тоже набилась народом так, что невозможно было протиснуться к двери по нужде. Лечь было и негде и рисковано: на дворе был мороз градусов двадцать. Мы уселись на своих вещах прислонившись друг к другу и засунув ладони в рукава. Нас спасало то, что в Уфе мы обзавелись на всех старенькими, подшитыми, но теплыми валенками. В Ртищеве те, кому дальше на Балашов и Сталинград должны оставаться в теплушке, а кому на Саратов — делать пересадку. Дорога прошла как в тумане — мы то задремывали, то пытались разогреться, привставая и махая руками. В Ртищеве отец растормошил меня: нужно было прощаться с матерью и выходить из вагона. Я промерз настолько, что плохо соображал. Словно сквозь сон помню, как одеревеневшими руками тащил наши вещи, переходил через какие-то пути и забирался в пассажирский вагон поезда, следовавшего через Саратов в Астрахань. Вагон отапливался, и мы “оттаяли” и проспали всю дорогу до Саратова.

Начинался новый период нашей жизни.

 

 

 

 

 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *