Статьи Фотогалерея Библиотека Генеалогия Интересное Карта сайта
Поделиться с друзьями:

Книга автора сайта "Пролетарская революция, какой мы её не знаем"

Рассказы о домах и людях старого Саратова.
Города


Люди

Издательский дом "Волга"



13 декабря 2008 (3056 дней 4 часа назад)

Не стоит жить в стране, где не видишь правды и справедливости. Дело дворян Готовицких в Ревтрибунале в 1919 г.

Член IV Государственной думы Михаил Хрисанфович Готовицкий происходил из старинного малороссийского дворянского рода. Первым его местным представителем, осевшим в губернии в начале XIX в. после удачной женитьбы на дочери купца-миллионера, стал Михаил Иванович Готовицкий. Своим детям он передал по наследству обширные земельные угодья и более тысячи душ крепостных. Однако, после 1861 года, когда крестьяне получили свободу, а доходы от раздробленных между наследниками имений уменьшились, достаток членов семьи Готовицких стал достаточно скромным. Младший сын М. Х. Готовицкого - Хрисанф Михайлович, вступил в службу в 16 лет и почти за полувековую карьеру достиг чина статского советника и поста полицмейстера в губернской столице. Сам он не бедствовал, но детям много дать не мог. У его младшего сына Михаила Хрисанфовича, родившегося в 1876 г., не оказалось ни земель, ни собственного дома и ему пришлось довольствоваться скромным жалованьем чиновника. Женившись на простой крестьянке, он поселился в Камышине, где и прожил большую часть своей жизни. По свидетельству его сослуживца К. С. Трофимова, М. Х. Готовицкому была знакома «некоторая бедность». После нескольких лет службы в канцелярии губернатора, он в 1902 г. был назначен земским начальником в Камышинский уезд. О его отношениях с местным населением красноречиво говорит такой факт: в 1903 г. он, не умея плавать, спас тонувшую крестьянскую девочку . Когда в 1907 г. М. Х. Готовицкий уходил с этой должности, он удостоился от сельского схода села Лесной Карамыш приговора, в котором было сказано: «приняв во внимание его (Михаила Хрисанфовича – А. К.) плодотворную службу и его доброе отношение к нам, выражавшегося всегда в попечении о наших крестьянских нуждах, в особенности в года неурожая, - ПОСТАНОВИЛИ: в благодарность и на добрую память о чем, просить его вступить в среду нашего общества со всеми правами членов оного» . Губернатор же в записке министру ВД пишет: «Готовицкий отличается безупречной репутацией … в обществе пользуется прекрасной популярностью» .
В 1907 г., Михаил Хрисанфович назначается непременным членом 3емлеустроительной комиссии Камышинского уезда, а в июле избирается местным предводителем дворянства. С 1909 г. он совмещает этот пост с должностью председателя уездной земской управы. Чтобы получить возможность участвовать в работе земских учреждений он приобрел здесь в кредит 300 десятин земли. Во время неурожаев М. Х. Готовицкий деятельно участвовал в оказании помощи населению, которую крестьяне оценили в нескольких одобрительных приговорах. При организации общественных работ Михаил Хрисанфович выступил против вмешательства столичной «трудовой помощи», доказывая, что с этой задачей лучше справятся местные силы, не требовавшие, в отличие от прибывших в уезд петербургских чиновников, значительного содержания из сумм, выделявшихся голодающим. Это послужило началом конфликта М. Х. Готовицкого с официальной властью, на протяжении нескольких лет выражавшегося в прокурорском преследовании.
Весною в 1910 году в Камышине состоялась выездная сессия Судебной Палаты по делу о Камышинском вооруженном восстании 1906 года. Хрисанф Михайлович, как уездный предводитель дворянства обязан был в ней участвовать. Однако, вместо него был прислан губернский предводитель дворянства Ознобишин придерживавшийся более консервативных взглядов. Причиной послужила независимая позиция Готовицкого на заседаниях военно-окружного суда в 1908 г., где он, выступая в качестве свидетеля, активно защищал некоторых обвиняемых социал-демократов.
В том же 1910 году Михаилом Хрисанфовичем были выданы ряду лиц свидетельства на звание частных поверенных, несмотря на то, что они были ограничены в своих правах по суду за камышинское и выборгское восстание. Это вызвало обострение конфликта с прокурором и губернатором. Деятельность Михаила Хрисанфовича подвергалась многочисленным проверкам, в ответ он жаловался в Петербург, где имел поддержку, скорее всего через графа Олсуфьева , который был помещиком Камышинского уезда.
Борьба Готовицкого с губернскими властями вызывала симпатии граждан, благодаря чему в 1912 г. его абсолютным большинством голосов избрали в IV Государственную Думу. Там он вступил в группу Центра и стал секретарем Бюджетной комиссии. Политическими дебатами не увлекался, а занимался практической работой своей комиссии.

После избрания М. Х. Готовицкий трижды пытался сложить с себя обязанности председателя земской управы, но каждый раз земское собрание, видя его пользу для уезда, отказывало ему в этом .
В период февральских событий 1917 г., когда Государственная Дума решила на переходный период во избежание безвластия, направить на места своих комиссаров, Михаил Хрисанфович, по свидетельству М. В. Родзянко «в первый день революции» выехал в Камышин. Сохранился любопытный документ того времени, за подписью председателя местного Совета солдатских депутатов Фаддеева следующего содержания: «в виду отсутствия в городе лица, которое могло бы принять на себя полномочия комиссара и боясь безвластия, решили: просить уважаемого комиссара Готовицкого остаться на несколько дней в Камышине» .
После установления советской власти Михаил Хрисанфович сразу же начинает искать себе новую работу. На первых порах это выразилось в участии в «Самоохране» - общественной организации из граждан города, созданной для поддержания порядка и защиты от бандитизма . Позже «Самоохране» предъявили обвинение в участии в антибольшевистском мятеже в Саратове в мае 1918 г. Год спустя обвинение было предъявлено и М. Х. Готовицкому. Его имя фигурировало в нескольких поступивших большевистским властям доносах. Так, некто Виктор Каламытов из 11-го стрелкового полка ЧК, утверждал : «что во время майского восстания в гор[оде] Саратове действительно получалас телефонограма о том, что вследствие падения советской власти в гор[оде] Саратове начальство над милицией переходит в распоряжение гражданской власти – самоохране города» . В. И. Чепенко приписывал Готовицкому заявление: «В виду того, что Совет разогнан и новая власт не сконструировала (составилас) то милиция переходит в распоряжение его к-к председателя центрального к-та председателя гражданской самоохраны» . Что в этом контрреволюционного непонятно. Официальная позиция «Самоохраны» была нейтральной, о чём можно узнать из газет тех дней: «С утра по всему городу было расклеено воззвание центрального Комитета самоохраны, в котором последний, заявляя, что он стоит вне всякой политической борьбы, призывает граждан к спокойствию» . Михаил Хрисанфович же на эти обвинения ответил: « мою лояльность как председателя самоохраны I участка, установят бывшие: председатель Чрезвычайной Комиссии по расследованию майского мятежа т. Вельмори , начальник милиции т.Ананьев, его помощники тт. Глазунов и Казанкин, также начальник I штаба т.Яковлев. Далее т. Дейч , в виду полной моей безупречности в политическом отношении, через несколько дней после подавления мятежа выдал мне разрешение на право ношения револьвера (подтверждается документом от 3 июня 1918 г) ».
Летом 1918 г. М. Х. Готовицкий становится «тов[арищем] Председателя Коллегии и Управляющим делами Поволжского Областного Совета Народного Хозяйства Отдела по металлу, а потому является ответственным работником Высшего Совета Народного Хозяйства». Работая в этой организации, Михаил Хрисанфович попал в особую категорию советских служащих.

Не все рядовые граждане были довольны положением, когда «бывшие» оставались на руководящих постах. Например, А. А. Маскалёва показала впоследствии в Ревтрибунале: «Я заявила товарищу Берзину о том что такие лица не могут состоят сочувствующими, в виду их прежнего социального положения. ... Тов. Глазунов Зиновий Арсентьевич ... пришёл и заявил мне что к ним в коммунхозе втёрся Михаил Готовицкий. И что ему поручили ответственную должность и он пользуется большим доверием» .
Вспоминая лето 1918 г., саратовский дворянин А. А. Минх писал, что из-за неудач на фронтах «обстановка для большевиков значительно измени¬лась. Местный Совет был в тревоге ... Ввиду этого мне был дан особый мандат не только от Губсовета, но и от военного Губкомиссара, а М. X. Готовицкий «на всякий случай» раздо¬был нам удостоверения на бумаге с печатными орлами и печатями царско¬го времени за его подписью, удостоверявшие кто мы на самом деле. Эти удостоверения мы хранили в каблуках сапог» .
Покушение на В. И. Ленина дало большевикам удобный повод к началу открытого истребления всех «классово чуждых элементов» государства. Газета «Правда» грозно предупреждала: «На белый террор врагов рабоче-крестьянской власти рабочие и крестьяне ответят массовым красным террором против буржуазии и ее агентов» . «Советская республика превращается в военный лагерь… Расстрелу подлежали «все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам; что необходимо опублико¬вывать имена всех расстрелянных, а также основания применения к ним этой меры» .
Не отставали и саратовские большевики. Так, к примеру, Аткарский уездный совет 2 сентября 1918 г. Поклялся, что «за каждую голову нашего товарища будут уничтожены сотни тысяч паразитов». Беспощадный «красный террор» начали и заволжские большевики. «За каждую твою каплю крови будут сметены десятки тысяч социа¬листов-прихлебателей и наймитов буржуазии», писали в телеграмме на имя вождя члены Покровского совета .
По свидетельству А. А. Минха, в это время Михаил Xрисанфович был в первый раз арестован, но на знаменитую баржу не попал: «в ЧК дежурный член - молокосос, сразу обращается к Готовицкому: «товарищ, наверх Вас примет товарищ Кравченко (заведующий отделом по борьбе с контр-революцией). Готовицкий к нам не вернулся - его тотчас отпустили» .
В те дни Михаил Xрисанфович заручился мандатом от местной ЧК, о том, что он «имел непосредственную близость к народу, настойчиво заботился о нем, неустанно отстаивал пред властями земских работников и других лиц, политически неблагонадежных с точки зрения царского правительства, как во время революции, так и после был совершенно лоялен, после Октябрьского переворота стоит на платформе Советской Власти, а потому аресту не подлежит» . В октябре, чтобы оградить себя от преследований, он делает ещё один, как казалось, беспроигрышный шаг вступает в партию большевиков на правах «сочувствующего».
А бояться ему было чего. По причине близости фронта в Саратовской губернии объявили военное положение. ЧК начало тотальную проверку жильцов в крупных домах центральных районов города . В отчётном докладе в ноябре 1918 г. Антонов так охарактеризовал ситуацию: «Саботаж интеллигенции и служивых элементов, отхлынувших в лагерь ста¬рых господ, выкинул нам свои отбросы: разных проходимцев, аферистов, авантюристов и проворовавшихся мерзавцев. Все эти отбросы заручались каким-то об¬разом ответственными мандатами, являлись в советские учреждения и проникали в них, засоряя и опакащивая все наши мероприятия. …Они тем более опасны, что, будучи технически культурнее, они незаметно, в процессе работы, подчиняют психику наших простых рабочих; от соприкосновения с этими людьми рабочий приобретает их психологию. Этот подмен психологии чреват огромными и опасными последствиями» .
По мере разрастания гражданской войны ужесточаются и меры борьбы. Судопроизводство приобретает черты волокиты. В связи с этим с 17 февраля 1919 г. право возбуждать дела было передано реорганизованным революционным трибу¬налам из трёх членов. Все дела в них должны были рассматриваться не дольше месяца. Соответствующий Декрет гласил: «Заседания трибунала публичны и имеют место в присутствии обвиняемых. Вызов или невызов свидетелей, равно как допущение или недопущение защиты и обвинения при рассмотрении дела, зависит от трибунала. Трибуналы ничем не связаны в определении меры наказания. Приговоры трибунала не подлежат обжалованию в апелляционном порядке» .
Террор над населением сопровождался отменой частной собственности на недвижимость и изъятием наличных сбережений. Экспроприация бытовых предметов и продовольствия стала обыденным явлением и была возведена в ранг государственной политики. Сохранилось любопытное «разрешение на перевозку товарищем Готовицким из дома по Александровской ул.№22 в квартиру его сестры Марии (по мужу Зайцевой) по Смурскому переулку в доме №4 следующих вещей и мебели: (следует список с примечанием) «остальные вещи остаются для канцелярии Губернской Комиссии» . Эти вещи «остались», согласно Декрета Совета Народных Комиссаров, принятого в августе 1918 года: «предписать местным Советам в случае, когда поступают заявления от советских учреждений о недостатке мебели, приступить к реквизиции и конфискации мебели в частных квартирах нетрудовых элементов и в частных конторах» .
Как преступление стало рассматриваться даже наличие у населения продуктовых запасов. Иметь их могло только государство, которое затем, в виде пайков, «справедливо» распределяло его среди жителей, в соответствии с их «классовым происхождением». Являясь советским ответственным работником, М. Х. Готовицкий мог иметь полный паёк, но, потеряв работу, неизбежно обрекался на нищенское существование «буржуя».
В дело Михаила Хрисанфовича попал документ, рассказывающий о том, как благодаря Ч.К. он лишился, привезённого для него в феврале 1919 года из Москвы неким Кузминским, пакета с чаем. Последний просит Чрезвычайную комиссию вернуть конфискованные продукты и объясняется: « В отношении продуктов считаю нужным пояснить, что яйца мною были закуплены осенью, когда они были в свободной продаже, для находящейся на моём иждивении, моей больной матери, имеющей 70 лет от роду. Чай же был по моей просьбе в количестве 3 фунтов куплен моим знакомым Масловым в Москве, где он свободно продаётся, и из указанного количества два фунта предназначалось для семьи моего родственника М.Х.Готовицкого, которому передать чай я не успел» . Вот так работали горячие сердца с чистыми руками.
Вторжения властей в жилища горожан вызывали у них панические настроения, успокаивать которые приходилось местным газетам: «Все слухи о повальных обысках ложь и клевета, распространяемая врагами Советской власти, спекулянтами и мародерами … Советская власть по-прежнему беспощадно будет бороться со всякими спекулянтами и мародерами, расстраивающими систему государственного снабжения, но для этого ей незачем прибегать к массовым обыскам, ибо для обнаружения спекулянтов есть достаточно налаженные органы борьбы ... настоящим объявляется, что никто не имеет права отбирать продукты обнаруженные в нижеуказанных количествах по расчету на одно лицо в семье: (следует список)» .

Весной 1919 года для новой власти в Саратове пришли не лучшие времена. Нехватка продовольствия и элементарных товаров, развал экономических отношений, близость фронтов гражданской войны угрожали стабильности в городе. Большевики видели угрозу во всех «бывших», понимая неприятие ими нового режима и боясь их организаторского и административного опыта. В марте армия А.В. Колчака подошла к Казани и Самаре. 19 апреля Саратовская губерния вновь была объявлена на военном положении. Саратов с его окрестностями полу¬чил статус укрепрайона. Вокруг города ста¬ли возводиться оборонительные сооружения. По требованию военного командования в Саратовской губернии была объявлена массовая мобилизация. По городу, впрочем, как и по всей стране, шли аресты по любому поводу, а если повода не было, то его всегда можно было найти. Пример тому – дело, возбуждённое против М.Х.Готовицкого, контуры политического портрета которого были выше предварительно обозначены.
Ночью с 11 на 12 марта 1919 года Михаила Хрисанфовича, вместе с отцом и братом Константином арестовали. Саратовским Революционным трибуналом было начато дело № 92 по обвинению Михаила Хрисанфовича в участии в подавлении революционного движения 1905 – 1907 гг.


Поводом для ареста стал донос коммуниста Лебедева, о том, что в предреволюционные годы «гражданин М. Х. Готовицкий … имел участок земли, давал больше суммы денег под залог недвижимых имуществ ... Во время проживания его в Камышине, когда приезжал в Камышин губернатор завсегда останавливался на квартире у него, имея связь «с верхами», он пользовался неограниченной властью; всячески притеснял и изгонял «в 24 ч.», не токмо лиц, замеченных в политических деяниях, но даже и либералов и беспощадно расправлялся с ними.
Вообще Готовицкий был грозой всего города Камышина, а также и близко прилагающих к городу сёл. Про Готовицких говорили только «на печи и то шёпотом», а в особенности про его жену, которая устраивала вечера с благотворительной целью (она состояла председательницей благотворительного общества имени Марии Федоровны), получала новый бриллиант или кулон».
В заключение Лебедев высказал мнение, «что не место в советских учреждениях таким «господам», которые глумились над трудящимися» . По тексту можно заподозрить, что автор даже не был знаком с семьёй, которой он предъявлял столь тяжкие обвинения, поскольку ни один «факт» доноса не отражал действительности.
Вопреки официальным установкам на скорейшее ведение дел к рассмотрению дела Готовицких следственная комиссия приступила только 4 апреля. Видимо, и без него работы у чекистов было невпроворот. Через день в «Саратовской красной газете» появилась заметка за подписью М. Атабекова с недвусмысленным названием «Арест тройки Готовицких». В ней в частности сообщалось: «Городским Управлением рабоче-крестьянской охраны были арестованы в г. Саратове три кита самодержавия, нашедших тёплый уют в стенах советских учреждений … Cамое знатное лицо «тройки» это Михаил Готовицкий, от имени которого когда-то дрожала вся Саратовская губерния – бывший земской начальник в Камышине, предводитель дворянства, статский советник и проч., пошёл по советской службе дальше. Он сделался товарищем председателя Совета Центрального Жилищного отдела и был большой фигурой в этом учреждении. Кстати надо сказать, что в Майские дни Михаил Готовицкий, вдохновитель и организатор знаменитой самоохраны, передавал по телефону в различные штабы милиции, что он объявил себя диктатором белогвардейской власти, но в последствии судьба его обманула. Причиной ареста Готовицких послужило не только их прошлое по историческим данным, но и заявление товарища коммуниста об их деятельности. Обыск, произведённый у них, дал богатый письменный материал, отобрана вся частная переписка, фотографические карточки, где в группах высшего генералитета и офицерства восседают гр. Готовицкие. У Михаила Готовицкого кроме всего прочего обнаружены золото и бриллианты на сумму свыше 500 000 р. Между этими драгоценностями найден и знаменитый бриллиантовый кулон, который получила г-жа Готовицкая за свою «энергичную» деятельность в качестве представительницы благотворительного о-ва имени Марии Фёдоровны.
К нашему стыду надо сознаться, что арест Готовицких наделал большой шум в городе, в главный штаб милиции забежал даже один партийный коммунист с ходатайством об освобождении Готовицких, уверяя, что они стоят на платформе Советской власти и вполне объективны к ней. Фамилия этого с позволения сказать «товарища» начальником милиции сообщена в комитет партии» .
Рассматривая далее материалы дела, мы убедимся, что и гневная статья начальника советской милиции, также явная ложь. Михаил Хрисанфович послал в редакцию «Красной газеты» опровержение, в котором тактично пиcал, что «очевидно, гражданина Атабекова ввело в заблуждение «заявление т. Коммуниста». Дальнейшие комментарии считаю излишними впредь до разрешения дела в Революционном Трибунале, который скажет окончательно своё справедливое веское слово» .
Помимо бумаг, четырёх охотничьих ружей и принадлежностей к ним в ходе обыска были изъяты коллекция монет, «золотой портсигар с монограммой М.Г.», двое золотых часов с цепочкой, дамские часы-браслет, две золотых цепочки, три кулона с драгоценными камнями, три брошки, две пары серёг, десять колец с камнями, брелок и пара запонок.

Приглашённый в качестве эксперта некто Боровик оценил все драгоценности в 5990 руб. «Знаменитый» кулон, по его мнению «по расценке мирного времени» стоил 500 руб. Полумиллионную стоимость изъятого, провозглашённую Атабековым, следует целиком отнести к его богатой фантазии. Об этом же М. Х. Готовицкий написал председателю следственной комиссии Саратовского Революционного трибунала Бурмистрову: «Драгоценных вещей, найденных у меня, не считая золотого портсигара, и двух золотых часов, самое большое, если окажется на 2000 - 3000 рублей. Все эти вещи принадлежат моей жене. Почти все цветные камни – не настоящие, а называемые: сплавные, т. е. сделанные химическим способом из опилок, остающихся после шлифовки камней, а потому представляющие мизерную стоимость. Бриллианты за малым исключением все порченные: или с трещинами, или с пятнами, или с жилками. Все эти вещи мною приобретались в продолжении почти двадцати лет для моей жены у ювелира Красновского (улица Республики), в большинстве случаев в рассрочку, т .к. я средств никогда не имел, а существовал исключительно на получаемое жалование. Красновские и их бывшие служащие установят действительную стоимость этих вещей.
Никакого декрета, запрещающего иметь драгоценные вещи, как женские украшения, а не для каких либо комбинаций и афёр – нет; так же нет декрета, запрещающего иметь охотничьи ружья, не нарезные. И я впервые это узнал от сл[едователя] Ровинского; но на мою просьбу, - когда эти декреты появились в свет, и с какого времени проводятся в жизнь и т. д., - он мне не объяснил… Но чтобы нельзя было иметь женщине вещи, приобретённые в продолжении двух десятков лет её мужем на свои сбережения, от получаемого жалования, зарабатываемые трудом, это – недоразумение, таких декретов не было и, надо надеяться не будет! …
Если и можно говорить, то только о часах и портсигаре. – Одни часы старые испорченные, которые бесцельно и исправлять. Другие часы сняли с меня при обыске и это последние – других у меня нет; стоили они вместе с цепочкой около 200 рублей. И, наконец, портсигар, подаренный мне; ни стоимости его, ни веса, я не знаю. Но распоряжение власти представлять такие вещи в Банк не было, - я, по крайней мере, об этом ни от кого не слыхал и сам такого приказа не читал. Думается, что обвинять и в этом проступке, да проступок ли это? – не приходится…» .
Но драгоценности были лишь одним из поводов к задержанию Михаила Хрисанфовича, едва ли существенно повлиявшим на его судьбу. Затягивание следствия зависело, скорее всего, от положения на фронтах и потери поддержки власти на местах.

Многое, очевидно, решалось отнюдь не в Ревтрибунале и правду об этом теперь едва ли можно установить с полной достоверностью. По материалам дела видно, что в течение всего двух недель из четырёх месяцев заключения следователь пытался сфабриковать доказательства. Было проведено ещё два обыска, но не нашли ничего серьёзного, кроме номера националистической газеты «Голос» и антисемитского стишка (фамилии следователей были: Зельман-Ровинский, Крузис и Хацкилевич). Атабеков назвал это «богатым письменным материалом».

Опрос свидетелей ничего не дал, правда гражданка Москалёва наговорила мелких гадостей и, по всей видимости, с её помощью в деле появились неприятные документы 1906-7 годов за подписью Готовицкого. Но не Михаила Хрисанфовича, а его брата - Николая Хрисанфовича, который в то время воевал с Врангелем. Надо полагать, что эта гражданка не знала Готовицких и на допросе апеллировала к неким сплетням, или ей просто продиктовали наветы. Следствие тянулось, и дело Готовицкого всё более напоминало картины, описанные в «Процессе» Франца Кафки. Постоянно, от разных людей в Ревтрибунал приходили ручательства о несомненной невиновности Михаила Хрисанфовича, но всё это было неспособно изменить роковое развитие событий. Любопытны в этом плане некоторые из поступивших в следственную комиссию отзывов о деятельности семьи Готовицких в дореволюционный период.
Так, общее собрание граждан Грязнухинской волости 14 марта 1919 г. единогласно засвидетельствовало, что «Хрисанф Михайлович, Михаил Хрисанфович и Константин Хрисанфович … никаких грубых и репрессивных мер или других каких либо давлений в 1905 году и никогда … не принимали», а, напротив, «заслужили всеобщую любовь всех окружающих граждан и полного доверия» .
Саратовский коммунист Лясковский пытался объяснить Ревтрибуналу, что Готовицкие всего лишь «обыкновенные чиновники того времени, но ни в каком случае не ярые представители и защитники самодержавия. Таких – тысячи. Психология самая обывательская. Не могу не остановиться на одной характерной черте обоих – это безусловная честность этих людей. Ни взяточничества, ни тёмные делишки – этого за ними никогда не водилось, а это в том мире, в котором они вращались было явлением обычным, заурядным.
Как повлиял на них октябрьский переворот? Больно ударить их обоих он не мог, т. к. оба они люди небогатые, и потому взять у них было нечего, во всяком случае, эта сторона их затронуть не могла. Потеря должностей? И это не могло их больно задеть, так как их должности были упразднены ещё февральской революцией, а после октябрьской революции люди осознали быстро, что без труда и есть нечего, и потому занялись работой и поскольку я их обоих знаю, были очень довольны своей судьбой, тем более, что особых буржуазных замашек за ними никогда не было. Шипели иногда, как шипит вся обывательская масса: сбавят хлебный паёк, долго не дают сахару – недовольство; прибавят хлеба, дали лишних продуктов и довольны …Даже подумать о как-нибудь их контр-революционной деятельности нельзя … И за это могу поручиться чем угодно» .
К. С. Трофимов показал на допросе, что «Михаил Хрисанфович Готовицкий был очень хороший человек в бытность его председателем земской управы г. Камышина, он даже принял на службу Мещерякова Лазаря Ивановича, зная, что он заведомо привлекался за принадлежность к социал-демократической партии. Могу ещё сказать, что когда сын мой по распоряжению ротмистра Трещенко был направлен в Преображенскую волость в тундру, то Михаил Готовицкий через посредство своих связей с Олсуфьевым возвратил сына моего из этой ссылки … Вообще Готовицкие в бытность в Камышине уезде никому плохого не сделали, что даже служащие Земской управы о них отзываются очень хорошо. В начале революции крестьяне тех участков, где он Михаил Хрисанфович был земским начальником состоялись приговоры о принятии его в члены общества и наделили его двумя наделами земли, что и указывает, что он вероятно был в добрых отношениях с крестьянами» . Почти то же самое сообщал бывший подчинённый М. Х. Готовицкого М. В. Токарев. По его словам, к своим служащим он «относился как нельзя лучше. Сам был исполнительным и требовал этого от других своих подчинённых. На крестьян во время проведения в жизнь Закона 9 ноября 1906 г. о переходе на отрубное землепользование, никаких давлений не делал. Крестьяне питали к Готовицкому полное доверие, никак жалоб на Готовицкого от них не было слышно.
Во время службы в Земстве Готовицкий со служащими обращался строго, а именно требовал аккуратности рассмотрения заявлений, исполнении дела и знание его. Никаких других притеснений в смысле лишних различий он не делал. Будучи иногда с ним в обществе, он обращался с нами, как с товарищами. … Михаил Готовицкий оказывал крестьянам большую помощь во время недородов хлеба. Помощь эта выражалась в открытии общественных работ и общественных столовых, когда шли миллионные средства, от чего извлекалась двойная польза: постройка общественных сооружений имеющих общегосударственное значение и были удовлетворены голодные» .
24 марта 1919 г. бывшие сослуживцы М. Х. Готовицкого прислали в следственную комиссию коллективное заявление. «Вспоминая его деятельность, - писали они, - мы считаем необходимым отметить в высшей степени гуманное и заботливое отношение к крестьянам, в особенности в 1905 и 1906 гг., когда под влиянием момента со стороны многих земских начальников приме¬нялись самые суровые меры. Заняв ответственный пост Председателя управы, и будучи в то же время членом Государственной думы он чутко откликался на все крестьянские нужды, защищая их против произвола тогдашних царских чиновников и исхлопатывал для своего уезда все возможное по всем отраслям земского хозяйства, получив за это неоднократно искреннюю благодарность населения. Относясь, в качестве председателя управы весьма внимательно и по товарищески к третьему элементу, он принимал на службу лиц, не находящих себе приюта в других земствах по своей политической неблагонадежности, и не один десяток их, благодаря его заступничеству получил права гражданства и избавился от гласного и негласного надзора бывшей полиции и жандармерии.» .
Обвинения рассыпались одно за другим. Люди смело ручались за благонадёжность Михаила Хрисанфовича, ещё не вполне сознавая, чем для них это могло обернуться в самом ближайшем будущем. Не сидел сложа руки и сам Михаил Хрисанфович. В деле сохранились несколько его записок, которыми он пытался повлиять на ход следствия. Так, 3 мая 1919 г. он писал председателю Революционного трибунала Артамонову: «вторично позволяю себе настоятельно просить Вас т. Артамонов вызвать меня и дать мне возможность лично Вам осветить положение моего дела». Тогда же он просил трибунал «не прекращая ни в коем случае обо мне дело, рассмотреть его всесторонне по существу, чтобы раз навсегда, несмотря на мое специфическое прошлое, признать за мной право на свободное существование в советской Республике, как не погрешившего против Революции и Народа ни в прошедшем, ни в настоящем» . Более того он просит допросить лиц, хорошо знавших его жизнь, и приводит список из 95 имён.
На свободе в это время об оправдании мужа деятельно хлопотала его супруга. Представленный ею список людей, способных поручиться за лояльность М. Х. Готовицкого к советской власти, включал в себя фамилии таких влиятельных персон, как М. А. Дейч, М. С. Венгеров , И. Генкен , И. П. Жуков , И. Г. Егоров .
Из заключения действиями супруги пытался руководить и сам Михаил Хрисанфович. Две его записки были перехвачены ЧК и сохранились в деле. В одной из них он писал: «Дорогая Маруся. Следователь, по-видимому, приобщил к делу статью Атабекова и поэтому создаётся новое обвинение, чтобы меня продержать подольше. Это обвинение смешно, но сидеть никакого удовольствия нет. Проси сегодня же Ананьина , чтобы завтра утром срочно подал заявление вместе с другими чинами милиции, что сообщение Атабекова не соответствует действительности. Завтра заседание Комиссии и важно, чтобы заявление это было уже предметом обсуждения.
Если меня к Пасхе не освободят, я объявляю голодовку, - другого исхода нет, если невиновных держат в тюрьме, выискивая разные пункты к придиркам. Вероятно, Комиссия мнение следователя и не разделит, но надо принять меры. Как жаль, что коммунисты не опровергли столь гнусного обвинения, так нагло брошенного Атабековым. Скажи Невельскому, чтобы он, в свою очередь, переговорил с Хацкелевичем и Артамоновым , осветил положение дела и Бурмистрову , с которым он хорош. Вельмори завтра ещё поговорит с Артамоновым и Хацкелевичем. Торопись. Завтра надо торопиться и нажать все пружины.
Посоветуйся с Мосей , надо спешить. Необходимо последнее новое обвинение также рассеять, как это сделано со всеми другими. Может быть Дейч тоже напишет в Трибунал?»
В другой записке М. Х. Готовицкий снова пытался найти пути своего освобождения, а заодно и успокаивал свою вторую половину: «как выяснил Вельмори и Горбачев, что ничего серьезного нет. Поэтому, пожалуйста, не волнуйся, не беспокойся … Все пустяки, посидим, но нам ничего не угрожает и угрожать не может ... Поговори с Невельским, пусть он попросит содействия Бурмистрова. Посоветуйся, нельзя ли переменить следователя. Сделал ли что Ананьин и другие? Как же Венгерова? Что же она не берёт теперь меня на поруки. Проси Эвальда , может быть он лично возьмёт меня на поруки с Венгеровой или кем-либо другим . Не посодействует ли мне Немецкий комиссариат? Действуй. Надо Венгерову категорично спросить - возьмёт ли на поруки или нет?
Ведь теперь она, я думаю, убедилась, что корреспонденция Атабекова не имеет под собой почвы. Неужели так и сидеть пока этим «кавалерам» не заблагорассудится «смилостивиться».
Представила медицинское свидетельство в Трибунал? Принеси мне 4 пятирублевки и 4 двадцатки. Терпеть надо. Дорогая ничего не поделаешь. Целую, пусть Оря придет в час, по Вашему в три. Я работаю на дворе и можно кое-что сделать для нашей камеры, всего нас с нами 18 человек. Может быть Ивану Ильичу телеграфировать, чтобы меня там у него зачислили и телеграфно ускоритъ освобождение. Действуй, дорогая я знаю, что ты хлопочешь, но я указываю тебе на то, что нужно еще сделатъ. Пускай Орентий придет ко мне к часу, по Вашему к трем. Храни Вас Господь [ ... ]. По-моему, необходимо по моему делу посылать кого либо в Москву и во всяком случае телеграфировать Ивану Ильичу, конечно, иносказательно, подписать «Мария» или даже от имени Клавдии Андреевны. Что-нибудь в таком духе: Старое всё опровергнуто, нового ничего нет, продолжают сидеть, свидания лишили, убедительно прошу Вас, Егорова, Якова Семёновича , настойчиво хлопотать взять на поруки.
Я вероятно объявлю голодовку. Не стоит жить в стране, где не видишь правды и справедливости. Вас мне только жаль. – Пока духом ещё не падаю. – Передай немедленно Венгерову о допросе Ширинкина , на словах, конечно. – Подавай прошение Апресову – Комиссару Юстиции, сообщи, что всё опровергнуто, однако держат, несмотря на предоставленные поручительства» .
Узнав, что Готовицкие, несмотря на запрет свиданий и переписки имеют сношения с родными посредством записок, следственная комиссия потребовала от заведующего губернской тюрьмой «принять меры к изолированию Готовицких (в числе 3-х человек) не только от общения с внешним миром, но и от общения с други¬ми заключёнными».
В апреле Михаил Хрисанфович дважды обращается с жалобами к врачу, и 29 числа он переводится в тюремную больницу. Через месяц его повторно освидетельствуют и оставляют в больнице. Наконец 30 мая из Москвы с подачи Рыкова в Народный комиссариат юстиции приходит требование ускорить дело. 12 июня Губисполком даёт полторы недели на завершение следствия. Действительно, 16 июня дело закрыто, папка с 168 страницами была прошита и убрана до времени. Однако, свободу Готовицкие увидели, лишь через две недели – 1 июля, дав при этом подписку о том, что будут проживать в Саратове в доме № 47/49 по ул. Республики .

Вспоминаются слова Ленина из письма к Андреевой: «… Лучше, чтобы десятки и сотни интеллигентов посидели деньки и недельки, чем чтобы 10 000 были перебиты. Ей-ей, лучше» .
Уже 6-го июля Михаил Хрисанфович ложиться в психиатрическую лечебницу. А через три дня его приходят допрашивать. 29-го июля ему объявляют, что он может оставаться на свободе, но под надзором милиции. 6-го сентября его повторно освидетельствует профессор Осокин, и оставляют в больнице. 9 сентября чекисты приходят к Готовицким и арестовывают Константина Хрисанфовича.

Михаил Хрисанфович обращается к председателю Ч.К. : «т. Жуков! Убедительно прошу Вас войти в моё положение и успокоить меня, - ведь я совершенно болен …Освободите пожалуйста моего брата Константина, сидящего за меня, и покончите, наконец, вопрос обо мне Неужели Вы переменили свой взгляд, и теперь я стал подходящим в заложники? Я очень грущу, что прикованный к постели, я лишён возможности Вас видеть, иначе доказал бы и свою и своего брата лояльность. Скоро два года со времени переворота и пора, казалось бы, убедиться, что мы не враги советской власти. – А сколько мы перетерпели, да и теперь оба больные, но нимало переживаем незаслуженных обид и страданий».
Жуков «успокоил» Михаила Хрисанфовича в своеобразной манере: «Я не знаю, почему Вы так беспокоитесь, когда вас ещё не арестовывали. Ваш брат сидит не из-за Вас и не заложником, а как прежний деятель» .
В деле сохранился другой вариант этого письма, найденный при обыске в больнице. Вот выдержки из него: «Теперь, с 8-го на 9-е ЧК был произведён обыск в комнате, к/о/т/орую/ занимает моя семья. Конечно, ничего обнаружено не было, тем не менее, за моим пребыванием в нервно-психиатрической лечебнице, арестовали моего брата Константина, на которого даже не было и ордера и держат его в концентрационном лагере. По справке наведённой тов. Миртовым в ЧК оказалось: подлежу аресту я, а брата взяли временно, вместо меня, и мне, а не брату, надлежит представить двух поручителей, иначе арест будет тяготеть надо мной, и пока я болен – брат арестованным. Сейчас, я очень сильно нездоров, вовсе не встаю с постели уже давно. Но вопрос не в этом: неужели почти два года честной и добросовестной работы и на глазах наиболее активных Советских работников не укрепили сознание Чрезвычайной комиссии, где Вы и теперь председатель, что если я был чист в сентябре 1918 г., [во] время первого ареста, то теперь данных к этому стало больше? Ведь за это время я прошёл ещё чрез немалую фильтровку, да, кроме того, и Следственная Комиссия трибунала при покойном Хацкелевиче не дремала, по результатам следствия, моё дело обогатилось новыми документами: всевозможными отзывами и поручительствами Советских работников, разных селений и даже волостей!» А дальше следует «… прошу выдать мне в Ч.К. удостоверение, что я теперь не подлежу аресту …» .
Вспомните просьбу профессора Преобаженского из «Собачьего сердца» Булгакова : «кем угодно, что угодно, когда угодно, но чтобы эта была такая бумажка, при наличности которой ни Швондер, ни кто-либо другой не мог бы даже подойти к дверям моей квартиры. Окончательная бумажка. Фактическая. Настоящая. Броня. Я для них умер» .
Любопытен текст протокола обыска, проведённого в больнице. Он, как видно, составлен одним из прототипов другого булгаковского персонажа - Шарикова. «При обыске у гражданина Готовицкого не обнаружено ничего окроме Переписки. Для представления в Комиссию взято Переписка официального характера и письмо Жукова и Копия с письма и другие документы гражданина Готовицкого. Просит все документы возвратить которые взятые» .
6 октября 1919 г. в «Известиях Саратовского Совета» было опубликовано следующее страшное сообщение под пугающим заголовком «Красный террор»: «25 сентября агентами Деникина в Москве были брошены, две бомбы в заседание ответственных партийных работников РКП. Некоторые из них были убиты и ранены. Шпионы империализма и контрреволюции делают своё гнусное дело. В ответ на это, согласно резолюции саратовского совета и рабочей беспартийной конференции, саратовская чрезвычайная комиссия в заседании 29-го сентября постановила провести красный террор и расстрелять следующих лиц». Десятым в списке значился «земский начальник Готовицкий Константин Христофорович - непре¬менный член Камышинской земле¬устроительной комиссии». Приговор был приведен в исполнение 30 сентября.

Константин погиб, а мытарства его брата продолжились. 9 октября в Юридическом Отделе Губ. Ч.К. слушали дело Хрисанфа Михайловича и решение было отложено на неопределённое время, а подследственного решили перевести в Тюремную больницу. Уголовно-Розыскная Мили¬ция, по распоряжению Трибунала, явилась в лечебницу, но, не взяв его вследствие тяжёлого состояния, оставила стражу. Правда, последняя была снята через несколько дней, и Хрисанф Михайлович избежал тюрьмы.
Всё это происходило конечно, не потому, что нашли что-то новое - просто обстановка в губернии накалилась до предела. Линия фронта вновь приближалась к Волге. В октябре в Саратове раз¬местился штаб Юго-Восточного фронта, на который возлагалось ведение военных действий в Саратовской губернии, Донской области и ряде уездов Воронежской губернии. Вплоть до января 1920 г. Саратовская губерния нахо¬дилась на военном положении или на поло¬жении прифронтовой территории.
Фактически Готовицкий был заложником, изолированным от общественной жизни. М.Лацис ещё в 1918 г. дал работникам Ч.К.известную директиву: «Не ищите в деле обвинительных улик о том, восстал ли он против Совета оружием или сло¬вом. Первым долгом вы должны его спросить, к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, какое у него образование и какова его профессия. Все эти вопросы должны разрешить судьбу обвиняемого. В этом смысл крас¬ного террора» .
В последующие два месяца в деле не появилось ни одного серьёзного документа. В основном это обращения жены Михаила
Хрисанфовича в различные инстанции.
28 октября в частности пишет: «прошу выдать разрешительное удостоверение на получение из Саратовского Коммунхоза мужем жалования, т.к. средств к жизни мы абсолютно никаких не имеем, а получаемого содер-жания единственным нашим сыном красноармейцем (добровольцем), конечно, недостаточно» .
10 ноября 1919 г. Мария Васильевна подала следующее заявление: «Ещё в июне месяце Президиум Губисполкома предложил Революционному Трибуналу рассмотреть дело Готовицких в десятидневный срок … Однако дело это до сих пор не закончено, хотя все обвинения в контр-революционности, как и следовало ожидать, - отпали давно.
Продолжительное сидение в тюрьме и вообще незаконченность процесса чрезвычайно вредно отразились на здоровье моего мужа Михаила Хрисанфовича Готовицкого, что определённо подтверждается медицинским свидетельством профессора Осокина, заведующего Нервно-психическим отделением, где мой муж находится на излечении уже четвёртый месяц.
В виду этого я вновь обращаюсь к Президиуму с убедительной просьбой: предложить Революционному Трибуналу немедленно и формально завершить это дело, т. к на одно из последних Прошений послан ответ, что дело уже прекращено, новое заявление не было принято даже, а официального документа об освобождении мужа от суда Трибунала не выдаёт; … он решил, как только ему позволит здоровье и он в состоянии будет встать с постели, осуществить своё намерение, о чём он писал в своих бесчисленных заявлениях ещё весной Исполкому, Трибуналу и т. Рыкову: незамедлительно поступить добровольцем в Красную Армию, - в какую либо организацию – по снабжению, санитарии или даже на фронт, как это сделал уже наш единственный сын, чтобы доказать, что с надвигающейся реакцией они ничего общего не имеют, к прошлому возврата быть не должно, а потому каждый честный гражданин Республики обязан встать на защиту свободной России.
Неужели Советская власть, амнистирующая преступников и в некоторых случаях не приводит даже смертный приговор в исполнение, а разрешая осуждённым отправиться на фронт (опубликовано следующее в Москве в мае месяце), - к моему мужу, не погрешившего против народа, революции и Советской власти, а безупречно работавшему с нею, определённо отмежевавшемуся от буржуазии и всего старого, и вступившему в число сочувствующих Российской Коммунистической партии – не проявит к нему человечного и справедливого отношения и не даст ему возможности в общей борьбе доказать своей преданности народу и Советской России» .
Весной 1920 года в дело были подшиты запросы, посланные в Камышин. Искали документы из расформированной Камышинской Уголовно-Следственной Комиссии. Ответ пришёл только 9 ноября 1920 года: ничего не найдено. После этого папку из Ч.К. передали в Ревтрибунал с резолюцией: «Направить в Сарревтрибунал для подложения настоящего дела к делу Готовицких, каковое было у них в 1919 г.».
Финал этой истории происходил в Москве в 1937 году. 2 июля Политбюро ВКП(б) приняло решение о проведении широкомасштабной операции по репрессированию отдельных групп населения. Во исполнение этого решения вышел оперативный приказ № 00447 от 30 июля 1937 г. за подписью Ежова – по «репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов», под которыми подразумевались: «члены антисоветских партий, бывшие белые, жандармы, чиновники царской России, каратели, бандиты, реэмигранты ….».
«Антисоветские элементы» разбивались на две категории: к первой категории относились «все наиболее враждебные из перечисленных выше элементов», которые подлежали «немедленному аресту и по рассмотрению их дел на тройках – расстрелу». Ко второй категории были отнесены «менее активные, но все же враждебные элементы»; они подлежали аресту и заключению в лагеря на срок от 8 до 10 лет... Согласно представленным начальниками краевых и областных управлений НКВД учетным данным, из Центра был спущен план по двум категориям репрессируемых. По Москве и Московской области этот первоначальный план составлял: 5 тысяч человек по первой категории и 30 тысяч человек – по второй. «Если во время этой операции будет расстреляна лишняя тысяча людей – беды в этом особой нет», – писал Ежов в разъяснениях к приказу.
Осенью и зимой 1937 г. арестовывали и расстреливали преимущественно крестьян-единоличников, мелких совслужащих и людей «из бывших» – бывших дворян, царских офицеров, людей, занимавших при старом режиме ответственные государственные должности.
Михаил Хрисанфович, который вступил в седьмой десяток, жил в это время в статусе пенсионера в Москве по адресу ул. 3-я Тверская-Ямская, д.12, кв. 29. Он в числе 21-го жильца этого дома попал в намеченный партией план. Расстрелян был 9 октября 1937 г. на полигоне НКВД Бутово, где и захоронен в общей могиле с такими же врагами своего народа.

версия для печати


Поиск по сайту:  

13 декабря 2008 (3056 дней 4 часа назад)

Не стоит жить в стране, где не видишь правды и справедливости. Дело дворян Готовицких в Ревтрибунале в 1919 г.

Член IV Государственной думы Михаил Хрисанфович Готовицкий происходил из старинного малороссийского дворянского рода. Первым его местным представителем, осевшим в губернии в начале XIX в. после удачной женитьбы на дочери купца-миллионера, стал Михаил Иванович Готовицкий. Своим детям он передал по наследству обширные земельные угодья и более тысячи душ крепостных. Однако, после 1861 года, когда крестьяне получили свободу, а доходы от раздробленных между наследниками имений уменьшились, достаток членов семьи Готовицких стал достаточно скромным. Младший сын М. Х. Готовицкого - Хрисанф Михайлович, вступил в службу в 16 лет и почти за полувековую карьеру достиг чина статского советника и поста полицмейстера в губернской столице. Сам он не бедствовал, но детям много дать не мог. У его младшего сына Михаила Хрисанфовича, родившегося в 1876 г., не оказалось ни земель, ни собственного дома и ему пришлось довольствоваться скромным жалованьем чиновника. Женившись на простой крестьянке, он поселился в Камышине, где и прожил большую часть своей жизни. По свидетельству его сослуживца К. С. Трофимова, М. Х. Готовицкому была знакома «некоторая бедность». После нескольких лет службы в канцелярии губернатора, он в 1902 г. был назначен земским начальником в Камышинский уезд. О его отношениях с местным населением красноречиво говорит такой факт: в 1903 г. он, не умея плавать, спас тонувшую крестьянскую девочку . Когда в 1907 г. М. Х. Готовицкий уходил с этой должности, он удостоился от сельского схода села Лесной Карамыш приговора, в котором было сказано: «приняв во внимание его (Михаила Хрисанфовича – А. К.) плодотворную службу и его доброе отношение к нам, выражавшегося всегда в попечении о наших крестьянских нуждах, в особенности в года неурожая, - ПОСТАНОВИЛИ: в благодарность и на добрую память о чем, просить его вступить в среду нашего общества со всеми правами членов оного» . Губернатор же в записке министру ВД пишет: «Готовицкий отличается безупречной репутацией … в обществе пользуется прекрасной популярностью» .
В 1907 г., Михаил Хрисанфович назначается непременным членом 3емлеустроительной комиссии Камышинского уезда, а в июле избирается местным предводителем дворянства. С 1909 г. он совмещает этот пост с должностью председателя уездной земской управы. Чтобы получить возможность участвовать в работе земских учреждений он приобрел здесь в кредит 300 десятин земли. Во время неурожаев М. Х. Готовицкий деятельно участвовал в оказании помощи населению, которую крестьяне оценили в нескольких одобрительных приговорах. При организации общественных работ Михаил Хрисанфович выступил против вмешательства столичной «трудовой помощи», доказывая, что с этой задачей лучше справятся местные силы, не требовавшие, в отличие от прибывших в уезд петербургских чиновников, значительного содержания из сумм, выделявшихся голодающим. Это послужило началом конфликта М. Х. Готовицкого с официальной властью, на протяжении нескольких лет выражавшегося в прокурорском преследовании.
Весною в 1910 году в Камышине состоялась выездная сессия Судебной Палаты по делу о Камышинском вооруженном восстании 1906 года. Хрисанф Михайлович, как уездный предводитель дворянства обязан был в ней участвовать. Однако, вместо него был прислан губернский предводитель дворянства Ознобишин придерживавшийся более консервативных взглядов. Причиной послужила независимая позиция Готовицкого на заседаниях военно-окружного суда в 1908 г., где он, выступая в качестве свидетеля, активно защищал некоторых обвиняемых социал-демократов.
В том же 1910 году Михаилом Хрисанфовичем были выданы ряду лиц свидетельства на звание частных поверенных, несмотря на то, что они были ограничены в своих правах по суду за камышинское и выборгское восстание. Это вызвало обострение конфликта с прокурором и губернатором. Деятельность Михаила Хрисанфовича подвергалась многочисленным проверкам, в ответ он жаловался в Петербург, где имел поддержку, скорее всего через графа Олсуфьева , который был помещиком Камышинского уезда.
Борьба Готовицкого с губернскими властями вызывала симпатии граждан, благодаря чему в 1912 г. его абсолютным большинством голосов избрали в IV Государственную Думу. Там он вступил в группу Центра и стал секретарем Бюджетной комиссии. Политическими дебатами не увлекался, а занимался практической работой своей комиссии.

После избрания М. Х. Готовицкий трижды пытался сложить с себя обязанности председателя земской управы, но каждый раз земское собрание, видя его пользу для уезда, отказывало ему в этом .
В период февральских событий 1917 г., когда Государственная Дума решила на переходный период во избежание безвластия, направить на места своих комиссаров, Михаил Хрисанфович, по свидетельству М. В. Родзянко «в первый день революции» выехал в Камышин. Сохранился любопытный документ того времени, за подписью председателя местного Совета солдатских депутатов Фаддеева следующего содержания: «в виду отсутствия в городе лица, которое могло бы принять на себя полномочия комиссара и боясь безвластия, решили: просить уважаемого комиссара Готовицкого остаться на несколько дней в Камышине» .
После установления советской власти Михаил Хрисанфович сразу же начинает искать себе новую работу. На первых порах это выразилось в участии в «Самоохране» - общественной организации из граждан города, созданной для поддержания порядка и защиты от бандитизма . Позже «Самоохране» предъявили обвинение в участии в антибольшевистском мятеже в Саратове в мае 1918 г. Год спустя обвинение было предъявлено и М. Х. Готовицкому. Его имя фигурировало в нескольких поступивших большевистским властям доносах. Так, некто Виктор Каламытов из 11-го стрелкового полка ЧК, утверждал : «что во время майского восстания в гор[оде] Саратове действительно получалас телефонограма о том, что вследствие падения советской власти в гор[оде] Саратове начальство над милицией переходит в распоряжение гражданской власти – самоохране города» . В. И. Чепенко приписывал Готовицкому заявление: «В виду того, что Совет разогнан и новая власт не сконструировала (составилас) то милиция переходит в распоряжение его к-к председателя центрального к-та председателя гражданской самоохраны» . Что в этом контрреволюционного непонятно. Официальная позиция «Самоохраны» была нейтральной, о чём можно узнать из газет тех дней: «С утра по всему городу было расклеено воззвание центрального Комитета самоохраны, в котором последний, заявляя, что он стоит вне всякой политической борьбы, призывает граждан к спокойствию» . Михаил Хрисанфович же на эти обвинения ответил: « мою лояльность как председателя самоохраны I участка, установят бывшие: председатель Чрезвычайной Комиссии по расследованию майского мятежа т. Вельмори , начальник милиции т.Ананьев, его помощники тт. Глазунов и Казанкин, также начальник I штаба т.Яковлев. Далее т. Дейч , в виду полной моей безупречности в политическом отношении, через несколько дней после подавления мятежа выдал мне разрешение на право ношения револьвера (подтверждается документом от 3 июня 1918 г) ».
Летом 1918 г. М. Х. Готовицкий становится «тов[арищем] Председателя Коллегии и Управляющим делами Поволжского Областного Совета Народного Хозяйства Отдела по металлу, а потому является ответственным работником Высшего Совета Народного Хозяйства». Работая в этой организации, Михаил Хрисанфович попал в особую категорию советских служащих.

Не все рядовые граждане были довольны положением, когда «бывшие» оставались на руководящих постах. Например, А. А. Маскалёва показала впоследствии в Ревтрибунале: «Я заявила товарищу Берзину о том что такие лица не могут состоят сочувствующими, в виду их прежнего социального положения. ... Тов. Глазунов Зиновий Арсентьевич ... пришёл и заявил мне что к ним в коммунхозе втёрся Михаил Готовицкий. И что ему поручили ответственную должность и он пользуется большим доверием» .
Вспоминая лето 1918 г., саратовский дворянин А. А. Минх писал, что из-за неудач на фронтах «обстановка для большевиков значительно измени¬лась. Местный Совет был в тревоге ... Ввиду этого мне был дан особый мандат не только от Губсовета, но и от военного Губкомиссара, а М. X. Готовицкий «на всякий случай» раздо¬был нам удостоверения на бумаге с печатными орлами и печатями царско¬го времени за его подписью, удостоверявшие кто мы на самом деле. Эти удостоверения мы хранили в каблуках сапог» .
Покушение на В. И. Ленина дало большевикам удобный повод к началу открытого истребления всех «классово чуждых элементов» государства. Газета «Правда» грозно предупреждала: «На белый террор врагов рабоче-крестьянской власти рабочие и крестьяне ответят массовым красным террором против буржуазии и ее агентов» . «Советская республика превращается в военный лагерь… Расстрелу подлежали «все лица, прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам; что необходимо опублико¬вывать имена всех расстрелянных, а также основания применения к ним этой меры» .
Не отставали и саратовские большевики. Так, к примеру, Аткарский уездный совет 2 сентября 1918 г. Поклялся, что «за каждую голову нашего товарища будут уничтожены сотни тысяч паразитов». Беспощадный «красный террор» начали и заволжские большевики. «За каждую твою каплю крови будут сметены десятки тысяч социа¬листов-прихлебателей и наймитов буржуазии», писали в телеграмме на имя вождя члены Покровского совета .
По свидетельству А. А. Минха, в это время Михаил Xрисанфович был в первый раз арестован, но на знаменитую баржу не попал: «в ЧК дежурный член - молокосос, сразу обращается к Готовицкому: «товарищ, наверх Вас примет товарищ Кравченко (заведующий отделом по борьбе с контр-революцией). Готовицкий к нам не вернулся - его тотчас отпустили» .
В те дни Михаил Xрисанфович заручился мандатом от местной ЧК, о том, что он «имел непосредственную близость к народу, настойчиво заботился о нем, неустанно отстаивал пред властями земских работников и других лиц, политически неблагонадежных с точки зрения царского правительства, как во время революции, так и после был совершенно лоялен, после Октябрьского переворота стоит на платформе Советской Власти, а потому аресту не подлежит» . В октябре, чтобы оградить себя от преследований, он делает ещё один, как казалось, беспроигрышный шаг вступает в партию большевиков на правах «сочувствующего».
А бояться ему было чего. По причине близости фронта в Саратовской губернии объявили военное положение. ЧК начало тотальную проверку жильцов в крупных домах центральных районов города . В отчётном докладе в ноябре 1918 г. Антонов так охарактеризовал ситуацию: «Саботаж интеллигенции и служивых элементов, отхлынувших в лагерь ста¬рых господ, выкинул нам свои отбросы: разных проходимцев, аферистов, авантюристов и проворовавшихся мерзавцев. Все эти отбросы заручались каким-то об¬разом ответственными мандатами, являлись в советские учреждения и проникали в них, засоряя и опакащивая все наши мероприятия. …Они тем более опасны, что, будучи технически культурнее, они незаметно, в процессе работы, подчиняют психику наших простых рабочих; от соприкосновения с этими людьми рабочий приобретает их психологию. Этот подмен психологии чреват огромными и опасными последствиями» .
По мере разрастания гражданской войны ужесточаются и меры борьбы. Судопроизводство приобретает черты волокиты. В связи с этим с 17 февраля 1919 г. право возбуждать дела было передано реорганизованным революционным трибу¬налам из трёх членов. Все дела в них должны были рассматриваться не дольше месяца. Соответствующий Декрет гласил: «Заседания трибунала публичны и имеют место в присутствии обвиняемых. Вызов или невызов свидетелей, равно как допущение или недопущение защиты и обвинения при рассмотрении дела, зависит от трибунала. Трибуналы ничем не связаны в определении меры наказания. Приговоры трибунала не подлежат обжалованию в апелляционном порядке» .
Террор над населением сопровождался отменой частной собственности на недвижимость и изъятием наличных сбережений. Экспроприация бытовых предметов и продовольствия стала обыденным явлением и была возведена в ранг государственной политики. Сохранилось любопытное «разрешение на перевозку товарищем Готовицким из дома по Александровской ул.№22 в квартиру его сестры Марии (по мужу Зайцевой) по Смурскому переулку в доме №4 следующих вещей и мебели: (следует список с примечанием) «остальные вещи остаются для канцелярии Губернской Комиссии» . Эти вещи «остались», согласно Декрета Совета Народных Комиссаров, принятого в августе 1918 года: «предписать местным Советам в случае, когда поступают заявления от советских учреждений о недостатке мебели, приступить к реквизиции и конфискации мебели в частных квартирах нетрудовых элементов и в частных конторах» .
Как преступление стало рассматриваться даже наличие у населения продуктовых запасов. Иметь их могло только государство, которое затем, в виде пайков, «справедливо» распределяло его среди жителей, в соответствии с их «классовым происхождением». Являясь советским ответственным работником, М. Х. Готовицкий мог иметь полный паёк, но, потеряв работу, неизбежно обрекался на нищенское существование «буржуя».
В дело Михаила Хрисанфовича попал документ, рассказывающий о том, как благодаря Ч.К. он лишился, привезённого для него в феврале 1919 года из Москвы неким Кузминским, пакета с чаем. Последний просит Чрезвычайную комиссию вернуть конфискованные продукты и объясняется: « В отношении продуктов считаю нужным пояснить, что яйца мною были закуплены осенью, когда они были в свободной продаже, для находящейся на моём иждивении, моей больной матери, имеющей 70 лет от роду. Чай же был по моей просьбе в количестве 3 фунтов куплен моим знакомым Масловым в Москве, где он свободно продаётся, и из указанного количества два фунта предназначалось для семьи моего родственника М.Х.Готовицкого, которому передать чай я не успел» . Вот так работали горячие сердца с чистыми руками.
Вторжения властей в жилища горожан вызывали у них панические настроения, успокаивать которые приходилось местным газетам: «Все слухи о повальных обысках ложь и клевета, распространяемая врагами Советской власти, спекулянтами и мародерами … Советская власть по-прежнему беспощадно будет бороться со всякими спекулянтами и мародерами, расстраивающими систему государственного снабжения, но для этого ей незачем прибегать к массовым обыскам, ибо для обнаружения спекулянтов есть достаточно налаженные органы борьбы ... настоящим объявляется, что никто не имеет права отбирать продукты обнаруженные в нижеуказанных количествах по расчету на одно лицо в семье: (следует список)» .

Весной 1919 года для новой власти в Саратове пришли не лучшие времена. Нехватка продовольствия и элементарных товаров, развал экономических отношений, близость фронтов гражданской войны угрожали стабильности в городе. Большевики видели угрозу во всех «бывших», понимая неприятие ими нового режима и боясь их организаторского и административного опыта. В марте армия А.В. Колчака подошла к Казани и Самаре. 19 апреля Саратовская губерния вновь была объявлена на военном положении. Саратов с его окрестностями полу¬чил статус укрепрайона. Вокруг города ста¬ли возводиться оборонительные сооружения. По требованию военного командования в Саратовской губернии была объявлена массовая мобилизация. По городу, впрочем, как и по всей стране, шли аресты по любому поводу, а если повода не было, то его всегда можно было найти. Пример тому – дело, возбуждённое против М.Х.Готовицкого, контуры политического портрета которого были выше предварительно обозначены.
Ночью с 11 на 12 марта 1919 года Михаила Хрисанфовича, вместе с отцом и братом Константином арестовали. Саратовским Революционным трибуналом было начато дело № 92 по обвинению Михаила Хрисанфовича в участии в подавлении революционного движения 1905 – 1907 гг.


Поводом для ареста стал донос коммуниста Лебедева, о том, что в предреволюционные годы «гражданин М. Х. Готовицкий … имел участок земли, давал больше суммы денег под залог недвижимых имуществ ... Во время проживания его в Камышине, когда приезжал в Камышин губернатор завсегда останавливался на квартире у него, имея связь «с верхами», он пользовался неограниченной властью; всячески притеснял и изгонял «в 24 ч.», не токмо лиц, замеченных в политических деяниях, но даже и либералов и беспощадно расправлялся с ними.
Вообще Готовицкий был грозой всего города Камышина, а также и близко прилагающих к городу сёл. Про Готовицких говорили только «на печи и то шёпотом», а в особенности про его жену, которая устраивала вечера с благотворительной целью (она состояла председательницей благотворительного общества имени Марии Федоровны), получала новый бриллиант или кулон».
В заключение Лебедев высказал мнение, «что не место в советских учреждениях таким «господам», которые глумились над трудящимися» . По тексту можно заподозрить, что автор даже не был знаком с семьёй, которой он предъявлял столь тяжкие обвинения, поскольку ни один «факт» доноса не отражал действительности.
Вопреки официальным установкам на скорейшее ведение дел к рассмотрению дела Готовицких следственная комиссия приступила только 4 апреля. Видимо, и без него работы у чекистов было невпроворот. Через день в «Саратовской красной газете» появилась заметка за подписью М. Атабекова с недвусмысленным названием «Арест тройки Готовицких». В ней в частности сообщалось: «Городским Управлением рабоче-крестьянской охраны были арестованы в г. Саратове три кита самодержавия, нашедших тёплый уют в стенах советских учреждений … Cамое знатное лицо «тройки» это Михаил Готовицкий, от имени которого когда-то дрожала вся Саратовская губерния – бывший земской начальник в Камышине, предводитель дворянства, статский советник и проч., пошёл по советской службе дальше. Он сделался товарищем председателя Совета Центрального Жилищного отдела и был большой фигурой в этом учреждении. Кстати надо сказать, что в Майские дни Михаил Готовицкий, вдохновитель и организатор знаменитой самоохраны, передавал по телефону в различные штабы милиции, что он объявил себя диктатором белогвардейской власти, но в последствии судьба его обманула. Причиной ареста Готовицких послужило не только их прошлое по историческим данным, но и заявление товарища коммуниста об их деятельности. Обыск, произведённый у них, дал богатый письменный материал, отобрана вся частная переписка, фотографические карточки, где в группах высшего генералитета и офицерства восседают гр. Готовицкие. У Михаила Готовицкого кроме всего прочего обнаружены золото и бриллианты на сумму свыше 500 000 р. Между этими драгоценностями найден и знаменитый бриллиантовый кулон, который получила г-жа Готовицкая за свою «энергичную» деятельность в качестве представительницы благотворительного о-ва имени Марии Фёдоровны.
К нашему стыду надо сознаться, что арест Готовицких наделал большой шум в городе, в главный штаб милиции забежал даже один партийный коммунист с ходатайством об освобождении Готовицких, уверяя, что они стоят на платформе Советской власти и вполне объективны к ней. Фамилия этого с позволения сказать «товарища» начальником милиции сообщена в комитет партии» .
Рассматривая далее материалы дела, мы убедимся, что и гневная статья начальника советской милиции, также явная ложь. Михаил Хрисанфович послал в редакцию «Красной газеты» опровержение, в котором тактично пиcал, что «очевидно, гражданина Атабекова ввело в заблуждение «заявление т. Коммуниста». Дальнейшие комментарии считаю излишними впредь до разрешения дела в Революционном Трибунале, который скажет окончательно своё справедливое веское слово» .
Помимо бумаг, четырёх охотничьих ружей и принадлежностей к ним в ходе обыска были изъяты коллекция монет, «золотой портсигар с монограммой М.Г.», двое золотых часов с цепочкой, дамские часы-браслет, две золотых цепочки, три кулона с драгоценными камнями, три брошки, две пары серёг, десять колец с камнями, брелок и пара запонок.

Приглашённый в качестве эксперта некто Боровик оценил все драгоценности в 5990 руб. «Знаменитый» кулон, по его мнению «по расценке мирного времени» стоил 500 руб. Полумиллионную стоимость изъятого, провозглашённую Атабековым, следует целиком отнести к его богатой фантазии. Об этом же М. Х. Готовицкий написал председателю следственной комиссии Саратовского Революционного трибунала Бурмистрову: «Драгоценных вещей, найденных у меня, не считая золотого портсигара, и двух золотых часов, самое большое, если окажется на 2000 - 3000 рублей. Все эти вещи принадлежат моей жене. Почти все цветные камни – не настоящие, а называемые: сплавные, т. е. сделанные химическим способом из опилок, остающихся после шлифовки камней, а потому представляющие мизерную стоимость. Бриллианты за малым исключением все порченные: или с трещинами, или с пятнами, или с жилками. Все эти вещи мною приобретались в продолжении почти двадцати лет для моей жены у ювелира Красновского (улица Республики), в большинстве случаев в рассрочку, т .к. я средств никогда не имел, а существовал исключительно на получаемое жалование. Красновские и их бывшие служащие установят действительную стоимость этих вещей.
Никакого декрета, запрещающего иметь драгоценные вещи, как женские украшения, а не для каких либо комбинаций и афёр – нет; так же нет декрета, запрещающего иметь охотничьи ружья, не нарезные. И я впервые это узнал от сл[едователя] Ровинского; но на мою просьбу, - когда эти декреты появились в свет, и с какого времени проводятся в жизнь и т. д., - он мне не объяснил… Но чтобы нельзя было иметь женщине вещи, приобретённые в продолжении двух десятков лет её мужем на свои сбережения, от получаемого жалования, зарабатываемые трудом, это – недоразумение, таких декретов не было и, надо надеяться не будет! …
Если и можно говорить, то только о часах и портсигаре. – Одни часы старые испорченные, которые бесцельно и исправлять. Другие часы сняли с меня при обыске и это последние – других у меня нет; стоили они вместе с цепочкой около 200 рублей. И, наконец, портсигар, подаренный мне; ни стоимости его, ни веса, я не знаю. Но распоряжение власти представлять такие вещи в Банк не было, - я, по крайней мере, об этом ни от кого не слыхал и сам такого приказа не читал. Думается, что обвинять и в этом проступке, да проступок ли это? – не приходится…» .
Но драгоценности были лишь одним из поводов к задержанию Михаила Хрисанфовича, едва ли существенно повлиявшим на его судьбу. Затягивание следствия зависело, скорее всего, от положения на фронтах и потери поддержки власти на местах.

Многое, очевидно, решалось отнюдь не в Ревтрибунале и правду об этом теперь едва ли можно установить с полной достоверностью. По материалам дела видно, что в течение всего двух недель из четырёх месяцев заключения следователь пытался сфабриковать доказательства. Было проведено ещё два обыска, но не нашли ничего серьёзного, кроме номера националистической газеты «Голос» и антисемитского стишка (фамилии следователей были: Зельман-Ровинский, Крузис и Хацкилевич). Атабеков назвал это «богатым письменным материалом».

Опрос свидетелей ничего не дал, правда гражданка Москалёва наговорила мелких гадостей и, по всей видимости, с её помощью в деле появились неприятные документы 1906-7 годов за подписью Готовицкого. Но не Михаила Хрисанфовича, а его брата - Николая Хрисанфовича, который в то время воевал с Врангелем. Надо полагать, что эта гражданка не знала Готовицких и на допросе апеллировала к неким сплетням, или ей просто продиктовали наветы. Следствие тянулось, и дело Готовицкого всё более напоминало картины, описанные в «Процессе» Франца Кафки. Постоянно, от разных людей в Ревтрибунал приходили ручательства о несомненной невиновности Михаила Хрисанфовича, но всё это было неспособно изменить роковое развитие событий. Любопытны в этом плане некоторые из поступивших в следственную комиссию отзывов о деятельности семьи Готовицких в дореволюционный период.
Так, общее собрание граждан Грязнухинской волости 14 марта 1919 г. единогласно засвидетельствовало, что «Хрисанф Михайлович, Михаил Хрисанфович и Константин Хрисанфович … никаких грубых и репрессивных мер или других каких либо давлений в 1905 году и никогда … не принимали», а, напротив, «заслужили всеобщую любовь всех окружающих граждан и полного доверия» .
Саратовский коммунист Лясковский пытался объяснить Ревтрибуналу, что Готовицкие всего лишь «обыкновенные чиновники того времени, но ни в каком случае не ярые представители и защитники самодержавия. Таких – тысячи. Психология самая обывательская. Не могу не остановиться на одной характерной черте обоих – это безусловная честность этих людей. Ни взяточничества, ни тёмные делишки – этого за ними никогда не водилось, а это в том мире, в котором они вращались было явлением обычным, заурядным.
Как повлиял на них октябрьский переворот? Больно ударить их обоих он не мог, т. к. оба они люди небогатые, и потому взять у них было нечего, во всяком случае, эта сторона их затронуть не могла. Потеря должностей? И это не могло их больно задеть, так как их должности были упразднены ещё февральской революцией, а после октябрьской революции люди осознали быстро, что без труда и есть нечего, и потому занялись работой и поскольку я их обоих знаю, были очень довольны своей судьбой, тем более, что особых буржуазных замашек за ними никогда не было. Шипели иногда, как шипит вся обывательская масса: сбавят хлебный паёк, долго не дают сахару – недовольство; прибавят хлеба, дали лишних продуктов и довольны …Даже подумать о как-нибудь их контр-революционной деятельности нельзя … И за это могу поручиться чем угодно» .
К. С. Трофимов показал на допросе, что «Михаил Хрисанфович Готовицкий был очень хороший человек в бытность его председателем земской управы г. Камышина, он даже принял на службу Мещерякова Лазаря Ивановича, зная, что он заведомо привлекался за принадлежность к социал-демократической партии. Могу ещё сказать, что когда сын мой по распоряжению ротмистра Трещенко был направлен в Преображенскую волость в тундру, то Михаил Готовицкий через посредство своих связей с Олсуфьевым возвратил сына моего из этой ссылки … Вообще Готовицкие в бытность в Камышине уезде никому плохого не сделали, что даже служащие Земской управы о них отзываются очень хорошо. В начале революции крестьяне тех участков, где он Михаил Хрисанфович был земским начальником состоялись приговоры о принятии его в члены общества и наделили его двумя наделами земли, что и указывает, что он вероятно был в добрых отношениях с крестьянами» . Почти то же самое сообщал бывший подчинённый М. Х. Готовицкого М. В. Токарев. По его словам, к своим служащим он «относился как нельзя лучше. Сам был исполнительным и требовал этого от других своих подчинённых. На крестьян во время проведения в жизнь Закона 9 ноября 1906 г. о переходе на отрубное землепользование, никаких давлений не делал. Крестьяне питали к Готовицкому полное доверие, никак жалоб на Готовицкого от них не было слышно.
Во время службы в Земстве Готовицкий со служащими обращался строго, а именно требовал аккуратности рассмотрения заявлений, исполнении дела и знание его. Никаких других притеснений в смысле лишних различий он не делал. Будучи иногда с ним в обществе, он обращался с нами, как с товарищами. … Михаил Готовицкий оказывал крестьянам большую помощь во время недородов хлеба. Помощь эта выражалась в открытии общественных работ и общественных столовых, когда шли миллионные средства, от чего извлекалась двойная польза: постройка общественных сооружений имеющих общегосударственное значение и были удовлетворены голодные» .
24 марта 1919 г. бывшие сослуживцы М. Х. Готовицкого прислали в следственную комиссию коллективное заявление. «Вспоминая его деятельность, - писали они, - мы считаем необходимым отметить в высшей степени гуманное и заботливое отношение к крестьянам, в особенности в 1905 и 1906 гг., когда под влиянием момента со стороны многих земских начальников приме¬нялись самые суровые меры. Заняв ответственный пост Председателя управы, и будучи в то же время членом Государственной думы он чутко откликался на все крестьянские нужды, защищая их против произвола тогдашних царских чиновников и исхлопатывал для своего уезда все возможное по всем отраслям земского хозяйства, получив за это неоднократно искреннюю благодарность населения. Относясь, в качестве председателя управы весьма внимательно и по товарищески к третьему элементу, он принимал на службу лиц, не находящих себе приюта в других земствах по своей политической неблагонадежности, и не один десяток их, благодаря его заступничеству получил права гражданства и избавился от гласного и негласного надзора бывшей полиции и жандармерии.» .
Обвинения рассыпались одно за другим. Люди смело ручались за благонадёжность Михаила Хрисанфовича, ещё не вполне сознавая, чем для них это могло обернуться в самом ближайшем будущем. Не сидел сложа руки и сам Михаил Хрисанфович. В деле сохранились несколько его записок, которыми он пытался повлиять на ход следствия. Так, 3 мая 1919 г. он писал председателю Революционного трибунала Артамонову: «вторично позволяю себе настоятельно просить Вас т. Артамонов вызвать меня и дать мне возможность лично Вам осветить положение моего дела». Тогда же он просил трибунал «не прекращая ни в коем случае обо мне дело, рассмотреть его всесторонне по существу, чтобы раз навсегда, несмотря на мое специфическое прошлое, признать за мной право на свободное существование в советской Республике, как не погрешившего против Революции и Народа ни в прошедшем, ни в настоящем» . Более того он просит допросить лиц, хорошо знавших его жизнь, и приводит список из 95 имён.
На свободе в это время об оправдании мужа деятельно хлопотала его супруга. Представленный ею список людей, способных поручиться за лояльность М. Х. Готовицкого к советской власти, включал в себя фамилии таких влиятельных персон, как М. А. Дейч, М. С. Венгеров , И. Генкен , И. П. Жуков , И. Г. Егоров .
Из заключения действиями супруги пытался руководить и сам Михаил Хрисанфович. Две его записки были перехвачены ЧК и сохранились в деле. В одной из них он писал: «Дорогая Маруся. Следователь, по-видимому, приобщил к делу статью Атабекова и поэтому создаётся новое обвинение, чтобы меня продержать подольше. Это обвинение смешно, но сидеть никакого удовольствия нет. Проси сегодня же Ананьина , чтобы завтра утром срочно подал заявление вместе с другими чинами милиции, что сообщение Атабекова не соответствует действительности. Завтра заседание Комиссии и важно, чтобы заявление это было уже предметом обсуждения.
Если меня к Пасхе не освободят, я объявляю голодовку, - другого исхода нет, если невиновных держат в тюрьме, выискивая разные пункты к придиркам. Вероятно, Комиссия мнение следователя и не разделит, но надо принять меры. Как жаль, что коммунисты не опровергли столь гнусного обвинения, так нагло брошенного Атабековым. Скажи Невельскому, чтобы он, в свою очередь, переговорил с Хацкелевичем и Артамоновым , осветил положение дела и Бурмистрову , с которым он хорош. Вельмори завтра ещё поговорит с Артамоновым и Хацкелевичем. Торопись. Завтра надо торопиться и нажать все пружины.
Посоветуйся с Мосей , надо спешить. Необходимо последнее новое обвинение также рассеять, как это сделано со всеми другими. Может быть Дейч тоже напишет в Трибунал?»
В другой записке М. Х. Готовицкий снова пытался найти пути своего освобождения, а заодно и успокаивал свою вторую половину: «как выяснил Вельмори и Горбачев, что ничего серьезного нет. Поэтому, пожалуйста, не волнуйся, не беспокойся … Все пустяки, посидим, но нам ничего не угрожает и угрожать не может ... Поговори с Невельским, пусть он попросит содействия Бурмистрова. Посоветуйся, нельзя ли переменить следователя. Сделал ли что Ананьин и другие? Как же Венгерова? Что же она не берёт теперь меня на поруки. Проси Эвальда , может быть он лично возьмёт меня на поруки с Венгеровой или кем-либо другим . Не посодействует ли мне Немецкий комиссариат? Действуй. Надо Венгерову категорично спросить - возьмёт ли на поруки или нет?
Ведь теперь она, я думаю, убедилась, что корреспонденция Атабекова не имеет под собой почвы. Неужели так и сидеть пока этим «кавалерам» не заблагорассудится «смилостивиться».
Представила медицинское свидетельство в Трибунал? Принеси мне 4 пятирублевки и 4 двадцатки. Терпеть надо. Дорогая ничего не поделаешь. Целую, пусть Оря придет в час, по Вашему в три. Я работаю на дворе и можно кое-что сделать для нашей камеры, всего нас с нами 18 человек. Может быть Ивану Ильичу телеграфировать, чтобы меня там у него зачислили и телеграфно ускоритъ освобождение. Действуй, дорогая я знаю, что ты хлопочешь, но я указываю тебе на то, что нужно еще сделатъ. Пускай Орентий придет ко мне к часу, по Вашему к трем. Храни Вас Господь [ ... ]. По-моему, необходимо по моему делу посылать кого либо в Москву и во всяком случае телеграфировать Ивану Ильичу, конечно, иносказательно, подписать «Мария» или даже от имени Клавдии Андреевны. Что-нибудь в таком духе: Старое всё опровергнуто, нового ничего нет, продолжают сидеть, свидания лишили, убедительно прошу Вас, Егорова, Якова Семёновича , настойчиво хлопотать взять на поруки.
Я вероятно объявлю голодовку. Не стоит жить в стране, где не видишь правды и справедливости. Вас мне только жаль. – Пока духом ещё не падаю. – Передай немедленно Венгерову о допросе Ширинкина , на словах, конечно. – Подавай прошение Апресову – Комиссару Юстиции, сообщи, что всё опровергнуто, однако держат, несмотря на предоставленные поручительства» .
Узнав, что Готовицкие, несмотря на запрет свиданий и переписки имеют сношения с родными посредством записок, следственная комиссия потребовала от заведующего губернской тюрьмой «принять меры к изолированию Готовицких (в числе 3-х человек) не только от общения с внешним миром, но и от общения с други¬ми заключёнными».
В апреле Михаил Хрисанфович дважды обращается с жалобами к врачу, и 29 числа он переводится в тюремную больницу. Через месяц его повторно освидетельствуют и оставляют в больнице. Наконец 30 мая из Москвы с подачи Рыкова в Народный комиссариат юстиции приходит требование ускорить дело. 12 июня Губисполком даёт полторы недели на завершение следствия. Действительно, 16 июня дело закрыто, папка с 168 страницами была прошита и убрана до времени. Однако, свободу Готовицкие увидели, лишь через две недели – 1 июля, дав при этом подписку о том, что будут проживать в Саратове в доме № 47/49 по ул. Республики .

Вспоминаются слова Ленина из письма к Андреевой: «… Лучше, чтобы десятки и сотни интеллигентов посидели деньки и недельки, чем чтобы 10 000 были перебиты. Ей-ей, лучше» .
Уже 6-го июля Михаил Хрисанфович ложиться в психиатрическую лечебницу. А через три дня его приходят допрашивать. 29-го июля ему объявляют, что он может оставаться на свободе, но под надзором милиции. 6-го сентября его повторно освидетельствует профессор Осокин, и оставляют в больнице. 9 сентября чекисты приходят к Готовицким и арестовывают Константина Хрисанфовича.

Михаил Хрисанфович обращается к председателю Ч.К. : «т. Жуков! Убедительно прошу Вас войти в моё положение и успокоить меня, - ведь я совершенно болен …Освободите пожалуйста моего брата Константина, сидящего за меня, и покончите, наконец, вопрос обо мне Неужели Вы переменили свой взгляд, и теперь я стал подходящим в заложники? Я очень грущу, что прикованный к постели, я лишён возможности Вас видеть, иначе доказал бы и свою и своего брата лояльность. Скоро два года со времени переворота и пора, казалось бы, убедиться, что мы не враги советской власти. – А сколько мы перетерпели, да и теперь оба больные, но нимало переживаем незаслуженных обид и страданий».
Жуков «успокоил» Михаила Хрисанфовича в своеобразной манере: «Я не знаю, почему Вы так беспокоитесь, когда вас ещё не арестовывали. Ваш брат сидит не из-за Вас и не заложником, а как прежний деятель» .
В деле сохранился другой вариант этого письма, найденный при обыске в больнице. Вот выдержки из него: «Теперь, с 8-го на 9-е ЧК был произведён обыск в комнате, к/о/т/орую/ занимает моя семья. Конечно, ничего обнаружено не было, тем не менее, за моим пребыванием в нервно-психиатрической лечебнице, арестовали моего брата Константина, на которого даже не было и ордера и держат его в концентрационном лагере. По справке наведённой тов. Миртовым в ЧК оказалось: подлежу аресту я, а брата взяли временно, вместо меня, и мне, а не брату, надлежит представить двух поручителей, иначе арест будет тяготеть надо мной, и пока я болен – брат арестованным. Сейчас, я очень сильно нездоров, вовсе не встаю с постели уже давно. Но вопрос не в этом: неужели почти два года честной и добросовестной работы и на глазах наиболее активных Советских работников не укрепили сознание Чрезвычайной комиссии, где Вы и теперь председатель, что если я был чист в сентябре 1918 г., [во] время первого ареста, то теперь данных к этому стало больше? Ведь за это время я прошёл ещё чрез немалую фильтровку, да, кроме того, и Следственная Комиссия трибунала при покойном Хацкелевиче не дремала, по результатам следствия, моё дело обогатилось новыми документами: всевозможными отзывами и поручительствами Советских работников, разных селений и даже волостей!» А дальше следует «… прошу выдать мне в Ч.К. удостоверение, что я теперь не подлежу аресту …» .
Вспомните просьбу профессора Преобаженского из «Собачьего сердца» Булгакова : «кем угодно, что угодно, когда угодно, но чтобы эта была такая бумажка, при наличности которой ни Швондер, ни кто-либо другой не мог бы даже подойти к дверям моей квартиры. Окончательная бумажка. Фактическая. Настоящая. Броня. Я для них умер» .
Любопытен текст протокола обыска, проведённого в больнице. Он, как видно, составлен одним из прототипов другого булгаковского персонажа - Шарикова. «При обыске у гражданина Готовицкого не обнаружено ничего окроме Переписки. Для представления в Комиссию взято Переписка официального характера и письмо Жукова и Копия с письма и другие документы гражданина Готовицкого. Просит все документы возвратить которые взятые» .
6 октября 1919 г. в «Известиях Саратовского Совета» было опубликовано следующее страшное сообщение под пугающим заголовком «Красный террор»: «25 сентября агентами Деникина в Москве были брошены, две бомбы в заседание ответственных партийных работников РКП. Некоторые из них были убиты и ранены. Шпионы империализма и контрреволюции делают своё гнусное дело. В ответ на это, согласно резолюции саратовского совета и рабочей беспартийной конференции, саратовская чрезвычайная комиссия в заседании 29-го сентября постановила провести красный террор и расстрелять следующих лиц». Десятым в списке значился «земский начальник Готовицкий Константин Христофорович - непре¬менный член Камышинской земле¬устроительной комиссии». Приговор был приведен в исполнение 30 сентября.

Константин погиб, а мытарства его брата продолжились. 9 октября в Юридическом Отделе Губ. Ч.К. слушали дело Хрисанфа Михайловича и решение было отложено на неопределённое время, а подследственного решили перевести в Тюремную больницу. Уголовно-Розыскная Мили¬ция, по распоряжению Трибунала, явилась в лечебницу, но, не взяв его вследствие тяжёлого состояния, оставила стражу. Правда, последняя была снята через несколько дней, и Хрисанф Михайлович избежал тюрьмы.
Всё это происходило конечно, не потому, что нашли что-то новое - просто обстановка в губернии накалилась до предела. Линия фронта вновь приближалась к Волге. В октябре в Саратове раз¬местился штаб Юго-Восточного фронта, на который возлагалось ведение военных действий в Саратовской губернии, Донской области и ряде уездов Воронежской губернии. Вплоть до января 1920 г. Саратовская губерния нахо¬дилась на военном положении или на поло¬жении прифронтовой территории.
Фактически Готовицкий был заложником, изолированным от общественной жизни. М.Лацис ещё в 1918 г. дал работникам Ч.К.известную директиву: «Не ищите в деле обвинительных улик о том, восстал ли он против Совета оружием или сло¬вом. Первым долгом вы должны его спросить, к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, какое у него образование и какова его профессия. Все эти вопросы должны разрешить судьбу обвиняемого. В этом смысл крас¬ного террора» .
В последующие два месяца в деле не появилось ни одного серьёзного документа. В основном это обращения жены Михаила
Хрисанфовича в различные инстанции.
28 октября в частности пишет: «прошу выдать разрешительное удостоверение на получение из Саратовского Коммунхоза мужем жалования, т.к. средств к жизни мы абсолютно никаких не имеем, а получаемого содер-жания единственным нашим сыном красноармейцем (добровольцем), конечно, недостаточно» .
10 ноября 1919 г. Мария Васильевна подала следующее заявление: «Ещё в июне месяце Президиум Губисполкома предложил Революционному Трибуналу рассмотреть дело Готовицких в десятидневный срок … Однако дело это до сих пор не закончено, хотя все обвинения в контр-революционности, как и следовало ожидать, - отпали давно.
Продолжительное сидение в тюрьме и вообще незаконченность процесса чрезвычайно вредно отразились на здоровье моего мужа Михаила Хрисанфовича Готовицкого, что определённо подтверждается медицинским свидетельством профессора Осокина, заведующего Нервно-психическим отделением, где мой муж находится на излечении уже четвёртый месяц.
В виду этого я вновь обращаюсь к Президиуму с убедительной просьбой: предложить Революционному Трибуналу немедленно и формально завершить это дело, т. к на одно из последних Прошений послан ответ, что дело уже прекращено, новое заявление не было принято даже, а официального документа об освобождении мужа от суда Трибунала не выдаёт; … он решил, как только ему позволит здоровье и он в состоянии будет встать с постели, осуществить своё намерение, о чём он писал в своих бесчисленных заявлениях ещё весной Исполкому, Трибуналу и т. Рыкову: незамедлительно поступить добровольцем в Красную Армию, - в какую либо организацию – по снабжению, санитарии или даже на фронт, как это сделал уже наш единственный сын, чтобы доказать, что с надвигающейся реакцией они ничего общего не имеют, к прошлому возврата быть не должно, а потому каждый честный гражданин Республики обязан встать на защиту свободной России.
Неужели Советская власть, амнистирующая преступников и в некоторых случаях не приводит даже смертный приговор в исполнение, а разрешая осуждённым отправиться на фронт (опубликовано следующее в Москве в мае месяце), - к моему мужу, не погрешившего против народа, революции и Советской власти, а безупречно работавшему с нею, определённо отмежевавшемуся от буржуазии и всего старого, и вступившему в число сочувствующих Российской Коммунистической партии – не проявит к нему человечного и справедливого отношения и не даст ему возможности в общей борьбе доказать своей преданности народу и Советской России» .
Весной 1920 года в дело были подшиты запросы, посланные в Камышин. Искали документы из расформированной Камышинской Уголовно-Следственной Комиссии. Ответ пришёл только 9 ноября 1920 года: ничего не найдено. После этого папку из Ч.К. передали в Ревтрибунал с резолюцией: «Направить в Сарревтрибунал для подложения настоящего дела к делу Готовицких, каковое было у них в 1919 г.».
Финал этой истории происходил в Москве в 1937 году. 2 июля Политбюро ВКП(б) приняло решение о проведении широкомасштабной операции по репрессированию отдельных групп населения. Во исполнение этого решения вышел оперативный приказ № 00447 от 30 июля 1937 г. за подписью Ежова – по «репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов», под которыми подразумевались: «члены антисоветских партий, бывшие белые, жандармы, чиновники царской России, каратели, бандиты, реэмигранты ….».
«Антисоветские элементы» разбивались на две категории: к первой категории относились «все наиболее враждебные из перечисленных выше элементов», которые подлежали «немедленному аресту и по рассмотрению их дел на тройках – расстрелу». Ко второй категории были отнесены «менее активные, но все же враждебные элементы»; они подлежали аресту и заключению в лагеря на срок от 8 до 10 лет... Согласно представленным начальниками краевых и областных управлений НКВД учетным данным, из Центра был спущен план по двум категориям репрессируемых. По Москве и Московской области этот первоначальный план составлял: 5 тысяч человек по первой категории и 30 тысяч человек – по второй. «Если во время этой операции будет расстреляна лишняя тысяча людей – беды в этом особой нет», – писал Ежов в разъяснениях к приказу.
Осенью и зимой 1937 г. арестовывали и расстреливали преимущественно крестьян-единоличников, мелких совслужащих и людей «из бывших» – бывших дворян, царских офицеров, людей, занимавших при старом режиме ответственные государственные должности.
Михаил Хрисанфович, который вступил в седьмой десяток, жил в это время в статусе пенсионера в Москве по адресу ул. 3-я Тверская-Ямская, д.12, кв. 29. Он в числе 21-го жильца этого дома попал в намеченный партией план. Расстрелян был 9 октября 1937 г. на полигоне НКВД Бутово, где и захоронен в общей могиле с такими же врагами своего народа.

версия для печати

 
Использование материалов сайта,
только с разрешения правообладателя © Old-Saratov.ru
Яндекс.Метрика
Rambler's Top100