Главная / Библиотека / Эпидемия неизвестной болезни в Саратове. Холера 1830 года.

Эпидемия неизвестной болезни в Саратове. Холера 1830 года.

Дневник пастора Губера

с 6 по 31 августа 1830 год

6 августа 1830 года, в одиннадцатом часу ночи, я только что воротился домой (в Саратов) с официальной поездки в N. В это время в доме у меня находился пастор Конр, лёгший уже спать, он предполагал на другое утро отправиться в обратный путь. Жена моя ещё не ложилась, да и Конр встал, чтобы ещё поговорить со мной. Вскоре мы заговорили о сильно занимавшем нас официальном известии, что болезнь cholera morbus появилась в Астрахани и страшно свирепствует. Потребованы были врачи. После этого известия пришло другое, что болезнь подвигается вверх по реке Волге, с юга, как в прошлом году она двигалась с востока, и с быстротой молнии приближается к нашей губернии, к тому же характер её самый злокачественный. Были уже известия, что эпидемия открылась в Царицыне и в Дубовке. Тотчас же отправились туда вице-губернатор, инспектор по врачебной части, оператор и госпитальный доктор.

Но уже 6-го числа вечером прошёл слух, что трое приезжих из Астрахани заболели холерой и отправлены в госпиталь. 7-го числа говорили, что все эти больные умерли, а затем несколько других заболели так жестоко, что очень скоро умерли, отчего обыватели приведены в какой-то тупой ужас, особенно живущие во 2-м квартале Саратова, поблизости Волги. Но на следующий день эпидемия перешла и в 3-й, и в 1-й кварталы, а госпиталь, говорили, так переполнен заболевшими, что уже негде их класть, и все они в промежуток времени от 6-ти до 12-ти часов умирают от рвоты, поноса и судорог, от которых тело синеет. Бедствие это грянуло так быстро и неожиданно, что нельзя было и помыслить о принятии каких-либо мер. Исправляющий должность губернатора и почти все врачи были в отсутствии, отправившись на встречу злу, которое думали отвратить от Саратова; а оно уже было тут, прежде нежели успели принять меры против него, хотя никому не было известно, какие должны быть меры. Сначала не верили ни в большую опасность, ни в прилипчивость болезни; теперь же сила эпидемии обнаружилась множеством жертв, и все доктора утверждают: эта болезнь не чужда заразительности, она не только эпидемическая, но и прилипчивая; иначе отчего бы целым деревням и не слышать о болезни, а в Саратове мало-мальски больной человек непременно страдает некоторыми холерическими припадками?

Сначала всякого заболевшего из простонародья, не давая опомниться, тащили в госпиталь. Госпитальный доктор находился в командировке; заменивший его врач был незнаком с расположением больницы, мало что смыслил; не было ни помощников, ни фельдшеров, ни даже приготовленных медикаментов, наконец, не хватало и помещения для ежеминутно прибывавшего числа заболевающих. Врачи, вероятно, знали самый род болезни, но в том виде, в каком она появилась у нас и как её лечить, это было для них тёмно, потому что средства, помогавшие в других случаях больным, тут не имели никакого действия. Употребляли кровопускание, давали приёмы merc. dulc. или laudan. liquid., пускали в ход втирания всякого рода, но сначала ничто не спасало больного от смерти. Я сам бывал свидетелем употребления над больными и вовремя, и с величайшей точностью всех предписанных средств; но пока болезнь ещё усиливалась, и больной был поражён ей в высшей степени, то ему положительно ничем нельзя было помочь. Когда вскоре заболели все четыре бывшие на лицо доктора (два умерли здесь, а другие два – на пути в Царицын и в самом этом городе), и несмотря на кровопускание, подверглись судорогам, поносу и т.д., и один из них вскоре умер, несмотря на поданную ему всевозможную помощь, – тогда всё исполнилось ужаса, страха, боязни и уныния. Кто только мог, бежал из города; этому никто и не мешал, потому что болезнь не считали заразительной. Помещики, не состоявшие на службе, бежали в свои деревни; туда же – слуги и разный рабочий люд; также случайные обыватели из русских, немцев, татар и др. Таким образом приход мой, считавший 7 августа до 550 человек, к 10-му числу убавился на полтораста. Ничто так не пугало наших колонистов, как образ действий полицейских служителей, которые исполняли данные им приказания не только буквально, но и грубо. Переходя из дома в дом, разыскивая больных, силой хватали заболевших простолюдинов и тащили их в больницу, где ожидала их смерть за недостатком помощи и ухода. Колонисты бежали в свои деревни. Говорят, многие из них умерли на дороге, другие далее распространили болезнь.

С 7 до 20 августа болезнь усиливалась невероятным образом, сохраняя свой смертельный характер. Жертвы её с каждым днём увеличивались от четырёх до пяти, до 12, 40, 80, 120 и 200 человек, наконец, в один день умерло до 260. В обратном же отношении число жертв стало потом уменьшаться. Всего по 30 августа умерло до 2170 человек. Не ранее 26-го числа люди могли несколько вздохнуть при виде уступающей опасности. Но ещё сегодня, 31 августа, смерть напомнила о себе; всё же она удаляется (1 и 4 сентября умерли ещё двое детей). Весь июль месяц вплоть до августа погода стояла жаркая до чрезмерности, а ночи на открытом воздухе были прохладные; зато в домах мы все так же потели, как в бане; днём и ночью мы находились в испарине и мучились жаждой, не говоря уже об общем расслаблении. Грозы были редки, ещё реже дожди, да и те не прохлаждали, потому что зной солнечный в одну минуту иссушал землю. Подготовленные таким образом, мы заразились холерой первоначально от бурлаков, прибывших с Каспийского моря в Астрахань, отсюда – в Царицын, Дубовку и Саратов. Такие же бурлаки, из которых двое были высажены, впоследствии занесли эпидемию в нижнюю колонию нагорной стороны Волги, где умерли Давид Квинт и другие. (Таким же образом в прошлом году, более обильном дождём, холера была занесена из Бухарии в Оренбург; а ещё уверяют, что она не заразительна.) Но по причине ли лучше устроенного карантина, эпидемия не распространилась далее. Говорят также, что врач колонии пустил в той местности кровь 400 колонистам, которые его о том просили. Эпидемия занесена также в Вольск, в казацкую слободу напротив Саратова и в Лесной Карамыш заезжими лицами, и всё-таки уверяют, что болезнь не заразительна. Однако страшные слухи об опустошениях в той местности, к счастью, не оправдались в такой высокой степени, а в Сарепте, где устроены надёжные карантины, не было ни одного смертного случая. Теперь слышно, что холера снова появилась в Оренбурге и сильно свирепствует. Дай Бог, чтобы это были ложные слухи. И в наши соседние деревни бедствие проникло, но там оно действовало тише, нежели здесь у нас сначала.

Губер

По возвращении моём домой ночью 6 августа, простудившись немного и рассерженный медленной ездой, я заболел, но отделался лёгким поносом. До 11-го числа в приходе моём я не имел ни одного больного, хотя кругом нас смертные случаи становились всё чаще и чаще, потому что болезнь распространилась уже по всему городу.

11 августа, в десятое воскресенье после Троицы, я сказал слово на текст евангелия, где Иисус печалится об Иерусалиме. А как и мы находились под влиянием бедствия и страха, то мы также плакали не о себе только, но и о детях наших. Потом я прочёл 91-й псалом, исполненный упования на Господа, и старался внушить прихожанам бодрость и твёрдость в ожидании того, что угодно будет Богу послать нам. Сам же я почувствовал, сколько опасности, но вместе и сколько священного долга связано с моим призванием. Душа во мне трепетала, и я молил Бога сохранить меня для паствы и для семейства, хотя я готов был пожертвовать своей жизнью, живо помня изречение Христа (Матф. гл. 16, ст. 25).

11 августа около полудня я в первый раз был призван к заболевшему церковному сторожу. Понос, рвота, страшные судороги мучили его. Я дал ему святое причастие, утешал его, ободрял и приказал немедленно пустить ему кровь, растирать его и дать приём merc. dulc. Но я знал, что собственно у него сделалось воспаление от простуды, оттого кровопускание и лекарство помогли, так что наш старик сторож поправился и остался жив. Потом меня позвали к молодой беременной женщине; и в отношении её я употребил всё, что приказывал мне долг; ей пустили кровь, растирали её, однако она умерла. Таким же образом в то же время занемогли ещё четверо человек – две женщины и двое мужчин. Они умерли в течение суток, в продолжение которых я навестил их четыре раза. Все страдали рвотой, поносом, судорогами (а желчи не было и следа); руки и ноги у них холодели и синели, всё тело обливалось холодным потом, под ложечкой давило, жажда была нестерпима и ничем неутолима; во рту и в горле жгло, очевидно все кровяные сосуды были полны сгущённой крови. В таком виде проявлялась здесь болезнь; сначала она, на первых же порах, была смертельна. При лучшем уходе больной разве только несколькими часами дольше жил, но конец был один. В одно время с означенными лицами умерли два годовых  ребёнка от судорог. Сегодня, 12 августа, я ходил из дома в дом, навещал здоровых и больных, увещевал, ободрял, советовал уповать на Бога, и в тоже время не поддаваться страху-унынию, которые сами по себе убийственны. Некоторые снова заболевали, и эпидемия росла.

13 августа. Сегодня меня позвали к восемнадцатилетнему колонисту, потом – к портному Гартману, потом – к госпоже Плок, потом – к служанке. Все они причастились святых тайн и умерли, кроме служанки, легче заболевшей и не похолодевшей. Было ещё довольно рано, когда меня позвали к одному из этих больных. В предыдущую ночь, вероятно, несколько человек были захвачены болезнью, потому что я, проходя по переулкам мимо домиков, нечаянно наступил на всякого рода испражнения. С трудом мог я переселить своё отвращение. «Помоги, Боже!» – прошептал я. На что и религия, если она не во власти всё покорять, заставить человека усердно исполнять долг свой и поддерживать в нём бодрость духа! Ободрясь таким образом, я вошёл к больным; жена портного лежала на полу на соломе, а он на сене; около них всё было выпачкано испражнениями. Снова я исполнился отвращения; я не знал, куда ступить, так всё было изгажено; священный сосуд я держал в руках; совершив над больными духовной обряд, я вышел из зачумлённой атмосферы на чистый воздух, едва сдерживая тошноту. Такого рода случаи с тех пор часто повторялись, особенно в бедной среде. Мало-помалу я закалил себя против подобных явлений и выносил их мужественнее.

14 августа. Я навестил нескольких больных; другие только мучили себя страхом и опасением. К этим я отнёсся серьёзно. «Бойтесь Бога, – говорил я, – ведь вы не больны, чего же вы заранее пугаетесь. Берегите себя для детей и для семьи. Бог даст, будете живы и здоровы». Некоторые ободрялись, но было тоже из чего и сердиться. Например, пришёл к одному сосед и говорит: «ах, да на что ты похож? Ведь ты болен, ты умрёшь». Другой сосед подтверждает это. «Пошли, – говорит, – за пастором, тебе не жить». Приходит пастор и уже видит: кому жить, кому умирать. Верными признаками смерти были, вместе с судорогами, рвотой и поносом, посиневшие и похолодевшие руки и ноги. Если же больной не холодел, а, напротив, лежал в сильнейшей испарине, то он почти всегда выздоравливал, если только не подвергался простуде или не возбуждал в себе досаду и страх. Смотря по этим признакам, я и обращался к больному или с утешением, или с надеждой, что он выздоровеет, что он ещё не так болен, чтобы спешить с принятием святых тайн; советовал только беречься, ходил бы по комнате и оставался бы спокоен и, обещая ещё раз прийти, я уходил к другим больным. Во второе посещение я застал больного в лучшем положении, и он остался жив. Сегодня я отпевал пятерых покойников и провожал их на кладбище. По дороге туда встретились мы с 60 гробами.

15 августа. Прошлой ночью я был призван к семи господам и ещё к другим больным. Все они умерли в течение одних суток и менее. С одним из них, господином Штуц, я говорил ещё сегодня вечером в 6 часов, он был весел и здоров. Я возвращался от больных, когда увидал его у открытого окна (потом мне передали, что он сказал обо мне: «как Губер похудел, однако он всё так же бодр). Я зашёл и стал рассказывать о больных и о собственном своём нездоровье. Он принял во мне самое дружеское участие и между смехом спросил меня, сколько же раз я бегаю? – «А сколько успеваю», – отвечал я, что и была сущая правда. – С 7 до 12 часов я не отходил от больных и умирающих, тут уж не время было ходить; но только я с час времени побыл дома, как и беганью не было конца». Мы весело расстались с Штуцем. Около 10 часов он заболел судорогами, рвотой и поносом. Послали за доктором: ни один не отыскался – все были больны. Наконец, пришёл какой-то бывший лекарский ученик (тот самый, который впоследствии таким же образом пользовал барона Крюденера). Он нашёл кровопускание лишним, но и в противном случае негде бы было достать фельдшера; от этого больной стал холодеть, в 6 часов утра я причастил его святых тайн; в 9 часов 16-го числа я снова навестил его; он был весел, спокоен и покорен воле Божьей и ледяной рукой своей пожал мою руку. К 11 часам его уже не стало. От него я отправился причастить госпожу Эбергардт. У неё была холера в сильнейшей степени, но при этом тело её горело как в огне, она сильно потела, ей стало легче, и теперь она жива. Я советовал крепче оттирать  больную, поддерживать испарину и предчувствовал, что она выздоровеет! Не то было с матерью её, баронессой Гойен: она вся была холодная и умерла вскоре по принятии святых тайн. Впрочем, ей было за 80 лет.

Похоронив в эту субботу ещё нескольких умерших, навестив некоторых больных и здоровых, которых по-своему утешал и ободрял, я принял просьбу многих о том, чтобы 17-го числа совершить в церкви таинство причащения над прихожанами. Побывав ещё ночью у нескольких больных, из которых иные звали меня, других я сам желал видеть, я в 10 часов начал воскресную службу; причастников было до ста человек. Можно было это принять за предсмертную трапезу. Сегодня я уже нескольких похоронил; трупы не выдерживают и суток – так скоро они разлагаются. Сегодня же ночью снова многие заболели, просили и получили причастие. Из них очень немногие выздоровели. 17-го числа вечером один случай страшно на меня подействовал. Ткач по имени Гергет, чью жену и одного ребёнка я похоронил, а трое прочих детей страдали холерой, хотел было тоже причаститься сегодня в церкви, но принуждён был оставаться при детях. Под вечер он пришёл ко мне и просил дать ему причастие, предчувствуя, как он говорил, что ему надо умереть. И в самом деле от него несло как от трупа. «Хорошо, – сказал я ему, – теперь мы одни, кругом тихо, время у меня свободное, и если ты расположен, я сейчас же причащу тебя». – «Как же, я весьма буду рад», – отвечал он в каком-то сильном волнении. Я всячески успокаивал его, принял его исповедь, отпустил ему грехи; потом, подготовив его приличными размышлениями, дал ему причастие. Я сам был как-то печально настроен. Но едва я произнёс над ним благословение, как он поспешно выбежал в другую комнату и, не успев пройти дальше, схвачен был сильнейшей рвотой. Ужас и отвращение хотя и овладели мной в высшей степени, но я видел тоже, как этот бедняк тревожился, воображая, что он обидел и меня, и Бога, выплюнув причастие. Я старался его успокоить. В передней его снова рвало, потом ещё сильнее за наружными дверями. Наконец, собравшись с духом, я с участием и любовью стал говорить ему: «любезный друг, ты не виноват, не тревожься, не бойся ни за себя, ни за меня, ни за причастие. Святые тайны не для желудка служат, а для души: ты принял их духом своим, а выплюнул только хлеб да вино, а для Бога это всё равно, что всё прочее – молоко ли, мука, масло или вода. Ты ни в чём не виноват, а нет вины – так нет и греха. Успокойся же, ступай домой и ложись, тебе полегчает!» Мои слова, казалось, успокоили его, он пошёл домой, ему стало лучше, теперь он жив и здоров. Мне оставалось велеть у себя убирать – чистить и проветривать комнаты, и самому уйти на чистый воздух; но отвращение было ещё так сильно, что не обошлось без рвоты. Это меня облегчило, я пришёл в прежнее спокойное состояние духа.

18 августа. Ночью был призван к нескольким больным; днём навестил других больных и также здоровых, но боязливых; после чего был на погребении Штуца, баронессы Гоин  и других, которых только на дому отпевал. Потом навестил я доброго Ивана Карловича Линдегрен, которого я ещё ранее причастил. Смерть уже витала над ним, но он был спокоен и весел и покорился воле Божьей. Он предчувствовал свою смерть, и на другой день его не стало. Он умер, не зная о смерти своего приятеля Штуца. В один час с ним скончался и Крюденер. Мой кистер и регент тоже заболел. Прошлую ночь меня звали ко многим умирающим. В эти сутки смерть косила с небывалой ещё яростью.

19 августа. Рано утром вышел я навестить больных, а в 9 часов я располагал, как и жену предупредил, зайти к Линдегрену. Подле него живёт и Крюденер. По дороге туда встречаются мне едущие вскачь дрожки, которые догнали меня в ту минуту, как я входил к Линдегрену, который только что скончался. Тут меня отозвали причастить Крюднера. Жена моя выслала вперёд слугу со святыми дарами. Когда же я вошёл к больному, то до слуха моего дошли плач и рыдания детей и жены. Покойник лежал на постели, постланной на полу (вообще все больные холерой бросались с кровати на пол). Ещё вчера он был здоров и весел, а сегодня, несмотря на крепкое дюжее сложение, уже мёртв. Жена его в отчаянии звала его по имени. Как нездешняя уроженка, она жаловалась на ломаном немецком языке, будто мужа её убили, будто доктор был подкуплен. Но его лечил не доктор, а лекарский ученик, о котором я выше упоминал. Доктора были кто откомандирован, кто болен, а многие уже не в живых. Этот лекарь прописывал какие-то порошки да какую-то микстуру. Впрочем, известно, что и при самом рациональном лечении, самом заботливом уходе болезнь не поддавалась в эпоху сильнейшего своего свирепствования. Так было до 20 августа. Когда же эпидемия начала ослабевать в такой же постепенности, тогда как будто всё помогало. Многие больные вылечивались тогда от простой бани и от втираний. Свойства холеры таковы, что следовало бы обратить серьёзное внимание на способы лечения её и на меры против заражения, так как она, я убеждён, прилипчива.

Начиная с 19 августа, я стал с каждым часом слабеть до того, что уже не в силах был держаться на ногах. Понос истощал мои жизненные соки. Ночью меня мучили сны, воскресавшие в памяти все сцены ужаса, которых я был свидетелем в это холерное время.

20 августа. Я уже сегодня должен быть отпевать Крюднера, ранее назначенного дня, потому что тело его сильно разложилось. Потом отпевал ещё нескольких покойников, навестил больных и некоторых здоровых; а в 9 часов вечера я почувствовал какое-то необыкновенное подёргивание в руках и ногах и давление под ложечкой. Настроение моего духа было похоже на ощущение осуждённого к смерти преступника; но мысль о смерти как-то не приходила мне в голову; я чувствовал в себе ещё много силы. Я лёг в постель и принялся за втирания, при этом я потел и горел, как в огне, что не мешало мне, однако, накрыться двумя одеялами, сверх которых жена моя разостлала ещё шубу. «Ну, теперь отлично, – сказал я, – а только в самый раз тепло: не мало и не слишком». Спустя полтора часа испарина отошла, мне стало легче, и я даже начал подшучивать. «Только бы скорее день настал», – сказал я. «А что тогда?» – спросила жена. «Тогда я обсушил бы себя, встал, теплее оделся бы и вышел бы на воздух стряхнуть с себя тяжёлые думы». В это самое время кто-то постучался: пришли звать меня к больной, которой сын только что умер. «Что же, – сказал я, – я располагал выйти поутру, а Господь зовёт меня теперь, пойду!» Теплее одевшись, я отправился к больной, тут в жаркой комнате снова вспотел; исполнил свой священнический долг и, закутавшись, возвратился домой; здесь снова лёг в постель и тихо, как дитя, проспал около трёх часов. Я чувствовал в себе какую-то крепость, и настроение духа моего было необыкновенно бодрое. Как усердно благодарил я Бога за своё спасение. Как ценил жену свою за её кротость и терпение в тяжёлых обстоятельствах! Вскоре потом меня снова отозвали. Я выпил чашки две травяного чая, принял мятных капель, повторив это и днём, избавился от поноса; тогда как раньше ничем нельзя было его унять. На икры я положил ещё горчичники для отвращения судорог, а как они пролежали довольно долго, то произвели пузыри вроде натуральных фонтанель, до сих пор (31 августа) не заживших.

Через несколько дней припадок повторился, но слабее, и сам я легче его выдержал, даже с каким-то радостным чувством. Значит, и эпидемия, и угрожающая смерть имеют своё обаяние; и как смирится строптивое человеческое сердце, когда Господь даёт почувствовать свою кару, а затем и милосердие, и любовь свою! Так Иаков справедливо восклицает: «Господи, я недостоин твоего милосердия». Я могу сказать, что в это печальное время я испытал также много блаженных часов, в которые, видимо, поддерживал меня Господь своею благостью.

21 августа. По желанию вдовы Крюднера я должен был вчера же похоронить тело её мужа. Ни один труп не издавал такого зловония, как этот. Хотя и надо быть снисходительным к горести и отчаянию, однако тяжело видеть упрямство, которое настаивает на мысли об умышленном убийстве, когда смерть в то же время посещает столько других жертв. Отца Линдегрена и 11-летнего сына его Николая я похоронил сегодня в одну и ту же могилу. Потом навестил нескольких больных. Между тем, к величайшему моему утешению, в моём приходе число заболевших заметно начало убавляться. Это позволяло мне чаще навещать каждого из прихожан отдельно.

Сегодня скончался мой второй певчий; заболел было и третий, да выздоровел и звал меня на крестины своего ребёнка.

22 августа. Сегодня в моём приходе умерли только двое, из них новорожденный ребёнок, проживший только двое суток. Последний случай тем замечателен, что этот новорожденный, очевидно, спас жизнь своей матери. У матери до родов были все признаки холеры, а в самый день рождения ребёнка я застал мать совершенно здоровой, а подле неё – новорожденного, о котором бабушка говорила, что он должен умереть. «Так мы его окрестим», – сказал я и совершил над ним обряд крещения. Матери сказал: «если Богу угодно взять у вас жертву, так это ещё лёгкая». И действительно – ребёнок посинел и умер, а мать осталась жива. Сегодня умерло ещё двое.

23 августа. Похоронил нескольких; умер в Царицыне наш доктор Мейер. Ни о ком так не жалели, как об этом прекрасном человеке, бескорыстном и скромном докторе, любимом своими согражданами за его истинные достоинства. Против воли откомандированный в Царицын, он садился в дорожную бричку бледный, говоря провожавшей его матери: «кто довольно пожил, тому и в гроб пора!»

24 августа. Сегодня было несколько погребений, но смертных случаев и заболевших не было. Смерть как будто удаляется. Сегодня по желанию прихожан совершал обряд причащения в церкви. Было 70 причастников, бόльшая часть в трауре по умершим близким.

С 25 по 31 августа было несколько смертных случаев и заболевших, но из последних бόльшая часть выздоровели. Всего в продолжение этого месяца я похоронил 35 покойников. Еще 15 человек больны, но поправляются. 30 августа я служил благодарственный молебен и можно себе представить, с каким чувством после прожитого ужасного времени! Раз пережить его можно и не пожалеть, но вторично я не желал бы.

В это время мой образ жизни был таков: я одевался как в холодную зиму, мало ездил, а больше бегом шёл к больным для поддержания испарины и отвращения простуды; перед тем, как выйти со двора – утром ли, ночью – я вытирался уксусом, выпивал рюмку горькой водки или чашку горячего чая с вином и держал у рта и носа платок, пропитанный дёгтем или уксусом. Аппетита у меня вовсе не было; ел только мясное, пил воду и вино. Жажда была так велика, что я с 12 по 26 августа выпил столько вина, сколько прежде не выпивал в течение года. Потом жажда унялась. Слава Богу, что страшное время миновало – и так благополучно – для меня и для моего семейства…

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *