Статьи Фотогалерея Библиотека Генеалогия Интересное Карта сайта
Поделиться с друзьями:

Книга автора сайта "Пролетарская революция, какой мы её не знаем"

Рассказы о домах и людях старого Саратова.
Города


Люди

Издательский дом "Волга"


информация размещена: 1 декабря 2013 (1241 день 20 часов назад)

Близость грозы чувствовали, разумеется, не только мы, но и наши противники. Особенно нервничали вожди саратовских эсеров, еще недавно считавшие себя господами положения не только среди саратовских крестьян, но и в самом Саратове. 21 октября они заявили, что отзывают своих представителей из Исполнительного комитета Совета, но прошло два дня и эти же эсеровские лидеры обратились к нам с неожиданным предложением издать совместно постановление о переходе помещичьих земель в Саратовской губернии в распоряжение крестьян. Они, очевидно, почувствовали, что у них ускользает из-под ног почва, что потерявшие терпение крестьяне отворачиваются от них так же, как отвернулись в городе рабочие и солдаты.
Мы, разумеется, охотно согласились не только на издание подобного постановления, но и на немедленное проведение его в жизнь.
Однако уже через день у нас произошел окончательный разрыв не только с эсерами, но и меньшевиками… Пришли первые, противоречивые еще сведения о начавшемся в Петрограде восстании. Лидеры эсеров и меньшевиков обратились к нам с просьбой созвать экстренное заседание комитета нашей партии совместно с фракцией Исполкома и разрешить им выступить на этом заседании с якобы чрезвычайно важными сообщениями и предложениями. Чтобы узнать их намерения, мы решили не уклоняться от этого предложения и устроили совместное собрание.
На собрание явились с мрачным и сосредоточенным видом главные «светила» местного мещанства: Чертков, Майзель (Лидеры саратовских меньшевиков), А. Минин. Телегин (Лидеры саратовских эсеров ) и другие. Слово для «экстренного» заявления попросил А. Минин, чрезвычайно ограниченный и тупой субъект. Речь его на этот раз была немногословна, но крайне характерна:
– Вы, вероятно, уже знаете, что петербургские большевики начали под предводительством вашего ЦК предательский мятеж против Временного правительства. Временное правительство и революционная демократия без пощады раздавят преступную кучку мятежников. От вас, во избежание местных осложнений, мы требуем, чтобы саратовская организация большевиков публично и решительно осудила мятежные действия ЦК партии и петербургских большевиков!..
К тому же сводились и «пожелания» меньшевистских лидеров.
– Понимаете ли, сознаете ли вы сами, что вы требуете от нас? – крикнул я. – Ведь вы хотите, чтобы мы поступили как жалкие трусы, изменники и предатели. Как смеете вы думать так о нас? Как смеете предъявлять нам подобные требования? Впрочем, вы, мещане, иначе и не можете поступать. Но саратовские большевики всегда были и останутся честными, смелыми большевиками, и от лица всех своих товарищей, без всякого обсуждения вашего гнусного предложения, я заявляю вам: мы всеми нашими силами, не останавливаясь ни перед чем, поддержим наших петроградских товарищей! Не так ли, товарищи?
– Правильно! – единогласно поддержали меня все присутствовавшие на собрании большевики.
– В таком случае мы выходим из Совета, – угрожающе и торжественно заявили эсеры.
– Скатертью дорога!
– Мы тоже!.. – засуетились меньшевики.
– Ну, и вам тоже, скатертью дорога!
Вечером состоялось заседание Городской думы, вокруг которой, очевидно, сосредоточивались все контрреволюционные силы. Главные – кадеты, эсеры и меньшевики – шептались, сговаривались…
Наступило 26 октября (8 ноября). У нас уже имелись более точные сведения о событиях, происходивших в Петрограде. Так совершилась… новая, на этот раз действительно великая революция – пролетарская революция!
Нужно было действовать и нам.
Вечером должен был собраться Совет рабочих и солдатских депутатов. Но нам необходимо было заранее выяснить свои силы, наметить план действий, узнать намерения и планы врагов.
В здании Исполкома (бывший дом губернатора) находилась также и канцелярия Топуридзе, губернского комиссара Керенского.
С самого утра 26 октября в его кабинете и канцелярии наблюдалась подозрительная суетня. То и дело туда заходили гласные Думы, реакционные адвокаты, чиновники, комиссары милиции, офицеры.
Я зашел в помещение военной секции Совета.
– Где Соколов? – спрашиваю я.
– Уехал, кажется, на почту.
– Нечего сказать, хорошее время для посещения почты выбрал председатель военной секции. Нужно немедленно вызвать его сюда.
Владимир Соколов чуть ли не единственный большевик, подпоручик. Был председателем военной секции. Явился он только в 2–3 часа дня. С ним пришли неразлучные эсеры Портнягин, Диденко и Неймиченко. Последних двух скорее можно было считать кадетами и даже очень правыми.
Путанно, запинаясь и подбадривая себя напускной решительностью тона, Соколов стал объяснять, что «они» решили принять меры, чтобы не допустить столкновения между солдатами, не допустить гражданской братоубийственной войны и т.п.
– Кто это решил, и о каких мерах говорите вы?
– Мы – военные… Подробнее сделает сообщение Понтрягин.
Но Понтрягин говорил так же путано и туманно. Тем не менее, выяснилось, что «они» решили ввести в Саратове «военную диктатуру». Наивного юношу Соколова запугали и одурачили его эсеровские друзья. И не только его.
– Отлично! – прерываю я Понтрягина. – Вы хотите, следовательно, ввести военную диктатуру… О целях ее не будем пока говорить. Но на какие реальные силы собираетесь вы опереться? Разве вы не знаете, что большинство Саратовского гарнизона, большинство солдат стоят за Совет и подчинятся только ему? О рабочих и говорить нечего. Какую роль отводите вы в вашей диктатуре Совету?
Мой вопрос сразу охладил воинственный пыл пустозвонных «диктаторов». Они дипломатично заговорили о сотрудничестве с Советом и великодушно согласились ввести в свой «орган диктатуры» представителя от Исполкома…
Пришел товарищ Антонов. Я коротко объяснил ему, в чем дело. Нам нужно было выиграть, прежде всего, время. Поэтому мы сказали, что не прочь, пожалуй. Образовать и временный «орган диктатуры», но настояли, чтобы состав его членов был утвержден Советом.
В том, что Совет раскусит и провалит эсеровские замыслы, у нас не было сомнений. Соколова от председательствования в военной секции мы отстранили.
Полуосвещенный зал и хоры консерватории, в которой в те времена собирались пленарные заседания Саратовского Совета, до отказа набиты рабочими и солдатами. Было несколько мрачно, но за возбужденным гулом живо чувствовалась жажда борьбы и уверенность в победе. Я делаю доклад и настойчиво подчеркиваю, что вся полнота власти должна принадлежать Совету, что при создавшемся положении, может быть, и нужен орган с диктаторскими полномочиями, но это должен быть орган Совета, и последний вправе отклонить любую кандидатуру.
Оглашается список. Набившие всем оскомину фамилии эсеров – Диденко, Максимовича, Зайцева и некоторых других вызывают бурю протеста. Голосование они исключаются. Их не поддерживают и эсеровски настроенные депутаты Совета.
– Вот мнение саратовских рабочих и солдат! – насмешливо говорю я побледневшему Понтрягину.
Он нервно просит слова и говорит истерично и глупо. Грозит, что офицеры откажутся от командирования солдат, если на Саратов нападет Каледин, орудовавший тогда на Дону и уже наседавший на Царицын, откажутся, если не передадут теперь в их руки диктатуру…
Эта глупая и гнусная выходка вызывает ураган негодования. В уши незваных диктаторов хлещут острые выкрики.
– Долой предателей!..
– Стащить с трибуны!..
– Товарищи рабочие и вы, товарищи солдаты, – обратился я, – скажите нам и себе, открыто и смело, сможем ли мы собственными силами, без помощи этих господ (жест в сторону офицеров) отстоять революцию от черных банд, надвигающихся на Саратов? – В ответ несутся бурные крики:
– Отстоим!
– Справимся сами!
– Долой изменников!..
Меньшевики и эсеры, истерически выкрикивая, что они совсем выходят из мятежного Саратовского Совета, покидают зал консерватории под возмущенные крики и недвусмысленные угрозы рабочих и солдат.
Было около трех часов ночи. Мы спешим в здание исполкома.
Спешно открывается заседание Исполкома.
Только что донесли, что из Военного городка по направлению к Городской думе прошли в боевом порядке с винтовками и пулеметами юнкера.
Нужно немедленно организовать охрану здания Исполкома. Выработать план действий, распределить работу.
Заседание Исполкома затянулось до утра. Решено было немедленно объявить о переходе всей власти к Совету. Сместить губернского комиссара Топуридзе и назначить своего комиссара – большевика Лебедева, разоружить ненадежные части милиции, заменив их дружинниками из рабочих, захватить телеграфную и телефонную станцию… Привести в боевую готовность все преданные нам части гарнизона и вооружить возможно больше рабочих.
Днем 27 октября (9 ноября) острых столкновений не было. И мы, и наши противники, готовились и собирали свои силы. Мы устроили митинги на фабриках, заводах и воинских частях, призывая всех к спокойствию, выдержке и боевой готовности.
Юнкера, являвшиеся главной боевой силой наших противников, расставили караулы в ближайших к зданию Думы кварталах и заняли отрядами некоторые дома… Попробовали они захватить одну из батарей, но солдаты-артиллеристы орудий не дали.
Вечером начались первые столкновения. Думские юнкера, студенты и гимназисты стали арестовывать советских работников, наших разведчиков и даже захватывать отдельных зазевавшихся солдат, отнимая у них оружие.
Поздно вечером нам сообщили, что думскими юнкерами под предводительством Диденко была захвачена одна из небольших казарм, причем из склада ее они вывезли несколько сот винтовок и много патронов. На улицах близ Думы юнкера стали возводить баррикады и рыть траншеи.
Больше мешкать было нельзя. Мы решили действовать…
Утром 28 октября (10 ноября) войскам и вооруженным рабочим было приказано оцепить район Городской думы. Наша артиллерия заняла указанные ей позиции и направила орудия на здание Думы.
Поставленная нашим войскам задача к полудню была уже выполнена. Думская «армия» тоже закончила свои приготовления: возвела довольно жалкие баррикады. Установила пулеметы на колокольне соседней с Думой церкви.
– Потребуем, товарищи, от наших нелепых мятежников добровольной сдачи. Они теперь сами видят. Что дело пахнет не игрой и не шуткой! – предложил я в президиуме Исполкома.
Предложение было принято. Я стал вести по телефоны переговоры с лидером контрреволюционных мятежников. Они, казалось, с радостью ухватились за возможность мирной ликвидации собственной авантюры, но скоро я понял, что они только стараются как можно дольше затянуть «собеседование», рассчитывая, очевидно, на помощь вызванных ими казаков.
Делегация, наконец, явилась. В состав ее входило 7 человек: эсеры А. Минин, Тугаринов, и Телегин, меньшевики П. Васильев и Белавинский, председатель судебной палаты Н. Мясоедов и от штаба – довольно толковый офицер эсер Друшляков.
Мы предложили им для подписи следующие условия
1. Полная сдача оружия с гарантией личной неприкосновенности всех сдавших оружие.
2. Роспуск военных организаций. Штаба и комитета при Думе.
3. Никаких противодействий мерам и распоряжениям Совета.
4. Спокойная организация работы городского самоуправления.
5. Немедленная отмена всех постановлений созданного Думой так называемого «Комитета защиты революции», городского самоуправления и губернского комиссара и призыв населения всей губернии к спокойствию и работе во всех учреждениях.
Эти условия, наскоро набросанные тов. Антоновым и нами, предварительно почти не обсуждавшиеся, являлись необыкновенно умеренными. Тем не менее, лидер эсеров А. Минин нудно-раздраженно скрипучим голосом стал оспаривать их и выставлять свои.
– Вы должны понять, наконец, – резко прервал я его, – что дальнейшая проволочка времени крайне опасна. Наши требования являются ультиматумом и должны быть приняты немедленно без всяких разглагольствований.
В это время входит наш главком Щербаков и резко заявляет, что думский штаб открыл военные действия.
– На Валовой улице стрельба. Есть раненые. Я вынужден буду немедленно обстрелять Думу артиллерийским огнем. Если стрельба не прекратится.
Делегаты побледнели и засуетились. Просят дать им возможность переговорить со штабом по телефону.
Мы покидаем их. Через десять минут заседание возобновляется. Друшляков, Мясоедов и Белавинский без дальнейших колебаний подписывают предложенные условия. Минин заявляет, что он вынужден подписать условия, но лично не согласен с тремя последними пунктами и, подписав их, сделает оговорку, а затем выйдет из числа гласных Думы. Такую же оговорку делают и остальные три делегата…
Для сообщения подписанных условий и организации сдачи оружия в Думу вместе с возвращавшейся делегацией отправился тов. Антонов и еще двое наших товарищей.
Но едва ушла делегация, как раздался телефонный звонок. Я взял трубку.
– Дума требует, чтобы делегация немедленно вернулась назад. Получена телеграмма, что Керенский взял Петроград. Мы решили держаться до утра и не подписывать никаких соглашений.
Я узнал голос Понтрягина. Эти дурачки, очевидно, забыли, что телеграф в наших руках и по-детски хотят одурачить нас.
– Перестаньте говорить глупости. Соглашение уже подписано. Если вы не сошли окончательно с ума, немедленно, не теряя минуты, выполняйте принятые условия. Иначе вам же будет хуже! – резко кричу я.
Было уже темно. Надвигалась ночь со всем своими тревогами и недоверчивостью. Солдаты нервничали и инстинктивно опасались обмана. Прошло около часа, а из Думы не было никаких вестей.
Снова звоню по телефону. На этот раз подходит Диденко.
– Кончили или нет разговоры?
– Нет. Обсуждение продолжается.
– Но ведь это же – сплошное безумие! Кончайте немедленно или пошлите к телефону тов. Антонова.
Через несколько минут к телефону подошел Антонов.
– Каковы результаты?
– Большинство Думы согласилось на предложенные условия.
– Тогда немедленно сообщи об этом нашим войскам и призови их к спокойствию. Они страшно нервничают.
Через несколько минут мне донесли, что когда тов. Антонов был уже около наших цепей, сзади раздались крики «Ура», за которыми последовали ружейные залпы.
Кто-то сделал свое дело. Бой начался.
Я предложил Щербакову открыть по Думе огонь.
Глубокая ночь. Канонада то затихает, то снова оживает.
Наконец явились парламентеры: Понтрягин, старик Мясоедов и меньшевик Боярский, называвший себя почему-то интернационалистом. Я объявил им, что наши условия остаются в силе, за исключением первого пункта: все военные, принимавшие участив в мятеже, и наиболее ненавистные массам вожаки контрреволюции должны быть временно задержаны. Это необходимо и в интересах их личной безопасности.
С этим новым условием после некоторых пререканий парламентеры согласились.
Нами был отдан приказ прекратить обстрел Думы, но это нелегко было сделать. Рабочие, особенно солдаты, были крайне раздражены сопротивлением, систематическими обманами, бессонной ночью и теми жертвами, правда, немногочисленными, которые они понесли.
На московской улице стрельба прекратилась. Но продолжали бухать орудия с Соколовой горы. Я поехал туда. Там солдаты раздражены были еще больше.
– Прекратить стрельбу! – потребовал я.
– А они прекращают?.. Посмотрите, товарищ Васильев, что там делается: они стреляют с церкви!
Солдаты очень неохотно, но согласились, наконец, ждать сдачи. С нашей стороны стрельба была прекращена и здесь.
Я возвратился к окружному суду. Там среди солдат находился уже парламентер из Думы – начальник школы прапорщиков полковник Чесноков. Солдаты нещадно ругали его и грозили перебить всех юнкеров и офицеров.
Я опять взял слово с солдат показать свою революционную выдержку и не трогать безоружных, предупреждая, что сам отправляюсь в Думу и выведу осажденных.
Идти вместе со мной вызвалось человек пять: Плаксин, Марциновский, Букин и еще кто-то.
Мы пошли по Царицинской улице. Полковник Чесноков держал в руках самодельный белый флаг. Свернули на Московскую.
Я направился прямо в думский зал.
Дух уныния и трепетного страха носился над переполненным залом. На председательском месте сидел известный лидер местных меньшевиков Д. Чертков. Лицо у него казалось зелено-бледным.
Чертков глухим голосом, которому он тщетно старается придать спокойствие и торжественность, провозглашает:
– Непрерывное заседание Думы продолжается… Слово предоставляется представителю большевиков.
– Я думаю, что можно было бы смело обойтись без этих церемоний и комедий, – резко обрываю я. – Надеюсь, господа, что теперь-то вы понимаете всю серьезность и опасность вашего положения. У вас есть лишь одна возможность спастись, – это немедленная и безусловная сдача.
– А можете вы гарантировать нам личную безопасность? – спросил меня меньшевик Майзель.
– Вчера мог бы, сегодня, откровенно говорю, не могу. Солдаты слишком озлоблены против вас. Обещаю лишь следующее: я сделаю все, чтобы предупредить расправу; я пойду впереди вас. Если будут стрелять в вас, то убьют прежде всего меня. Солдаты меня знают и, думаю, не сделают этого.
По залу пронесся вздох облегчения. Все послушно и быстро стали спускаться вниз. Юнкера и офицеры тотчас построились в ряды, а за ними столпилось остальное воинство.
Процессия выстроилась, я стал впереди, кто-то поднял белый флаг, и мы двинулись по Московской улице.
Навстречу нам из ближайших улиц и дворов высыпали с винтовками в руках рабочие и солдаты.
Пленных бранили, им угрожали, но ни одного серьезного насилия произведено не было.

категория: Воспоминания / печать / rss комментариев

рейтинг: 0 / оценить статью:

Коментарии:


Поиск по сайту:  
информация размещена: 1 декабря 2013 (1241 день 20 часов назад)

Близость грозы чувствовали, разумеется, не только мы, но и наши противники. Особенно нервничали вожди саратовских эсеров, еще недавно считавшие себя господами положения не только среди саратовских крестьян, но и в самом Саратове. 21 октября они заявили, что отзывают своих представителей из Исполнительного комитета Совета, но прошло два дня и эти же эсеровские лидеры обратились к нам с неожиданным предложением издать совместно постановление о переходе помещичьих земель в Саратовской губернии в распоряжение крестьян. Они, очевидно, почувствовали, что у них ускользает из-под ног почва, что потерявшие терпение крестьяне отворачиваются от них так же, как отвернулись в городе рабочие и солдаты.
Мы, разумеется, охотно согласились не только на издание подобного постановления, но и на немедленное проведение его в жизнь.
Однако уже через день у нас произошел окончательный разрыв не только с эсерами, но и меньшевиками… Пришли первые, противоречивые еще сведения о начавшемся в Петрограде восстании. Лидеры эсеров и меньшевиков обратились к нам с просьбой созвать экстренное заседание комитета нашей партии совместно с фракцией Исполкома и разрешить им выступить на этом заседании с якобы чрезвычайно важными сообщениями и предложениями. Чтобы узнать их намерения, мы решили не уклоняться от этого предложения и устроили совместное собрание.
На собрание явились с мрачным и сосредоточенным видом главные «светила» местного мещанства: Чертков, Майзель (Лидеры саратовских меньшевиков), А. Минин. Телегин (Лидеры саратовских эсеров ) и другие. Слово для «экстренного» заявления попросил А. Минин, чрезвычайно ограниченный и тупой субъект. Речь его на этот раз была немногословна, но крайне характерна:
– Вы, вероятно, уже знаете, что петербургские большевики начали под предводительством вашего ЦК предательский мятеж против Временного правительства. Временное правительство и революционная демократия без пощады раздавят преступную кучку мятежников. От вас, во избежание местных осложнений, мы требуем, чтобы саратовская организация большевиков публично и решительно осудила мятежные действия ЦК партии и петербургских большевиков!..
К тому же сводились и «пожелания» меньшевистских лидеров.
– Понимаете ли, сознаете ли вы сами, что вы требуете от нас? – крикнул я. – Ведь вы хотите, чтобы мы поступили как жалкие трусы, изменники и предатели. Как смеете вы думать так о нас? Как смеете предъявлять нам подобные требования? Впрочем, вы, мещане, иначе и не можете поступать. Но саратовские большевики всегда были и останутся честными, смелыми большевиками, и от лица всех своих товарищей, без всякого обсуждения вашего гнусного предложения, я заявляю вам: мы всеми нашими силами, не останавливаясь ни перед чем, поддержим наших петроградских товарищей! Не так ли, товарищи?
– Правильно! – единогласно поддержали меня все присутствовавшие на собрании большевики.
– В таком случае мы выходим из Совета, – угрожающе и торжественно заявили эсеры.
– Скатертью дорога!
– Мы тоже!.. – засуетились меньшевики.
– Ну, и вам тоже, скатертью дорога!
Вечером состоялось заседание Городской думы, вокруг которой, очевидно, сосредоточивались все контрреволюционные силы. Главные – кадеты, эсеры и меньшевики – шептались, сговаривались…
Наступило 26 октября (8 ноября). У нас уже имелись более точные сведения о событиях, происходивших в Петрограде. Так совершилась… новая, на этот раз действительно великая революция – пролетарская революция!
Нужно было действовать и нам.
Вечером должен был собраться Совет рабочих и солдатских депутатов. Но нам необходимо было заранее выяснить свои силы, наметить план действий, узнать намерения и планы врагов.
В здании Исполкома (бывший дом губернатора) находилась также и канцелярия Топуридзе, губернского комиссара Керенского.
С самого утра 26 октября в его кабинете и канцелярии наблюдалась подозрительная суетня. То и дело туда заходили гласные Думы, реакционные адвокаты, чиновники, комиссары милиции, офицеры.
Я зашел в помещение военной секции Совета.
– Где Соколов? – спрашиваю я.
– Уехал, кажется, на почту.
– Нечего сказать, хорошее время для посещения почты выбрал председатель военной секции. Нужно немедленно вызвать его сюда.
Владимир Соколов чуть ли не единственный большевик, подпоручик. Был председателем военной секции. Явился он только в 2–3 часа дня. С ним пришли неразлучные эсеры Портнягин, Диденко и Неймиченко. Последних двух скорее можно было считать кадетами и даже очень правыми.
Путанно, запинаясь и подбадривая себя напускной решительностью тона, Соколов стал объяснять, что «они» решили принять меры, чтобы не допустить столкновения между солдатами, не допустить гражданской братоубийственной войны и т.п.
– Кто это решил, и о каких мерах говорите вы?
– Мы – военные… Подробнее сделает сообщение Понтрягин.
Но Понтрягин говорил так же путано и туманно. Тем не менее, выяснилось, что «они» решили ввести в Саратове «военную диктатуру». Наивного юношу Соколова запугали и одурачили его эсеровские друзья. И не только его.
– Отлично! – прерываю я Понтрягина. – Вы хотите, следовательно, ввести военную диктатуру… О целях ее не будем пока говорить. Но на какие реальные силы собираетесь вы опереться? Разве вы не знаете, что большинство Саратовского гарнизона, большинство солдат стоят за Совет и подчинятся только ему? О рабочих и говорить нечего. Какую роль отводите вы в вашей диктатуре Совету?
Мой вопрос сразу охладил воинственный пыл пустозвонных «диктаторов». Они дипломатично заговорили о сотрудничестве с Советом и великодушно согласились ввести в свой «орган диктатуры» представителя от Исполкома…
Пришел товарищ Антонов. Я коротко объяснил ему, в чем дело. Нам нужно было выиграть, прежде всего, время. Поэтому мы сказали, что не прочь, пожалуй. Образовать и временный «орган диктатуры», но настояли, чтобы состав его членов был утвержден Советом.
В том, что Совет раскусит и провалит эсеровские замыслы, у нас не было сомнений. Соколова от председательствования в военной секции мы отстранили.
Полуосвещенный зал и хоры консерватории, в которой в те времена собирались пленарные заседания Саратовского Совета, до отказа набиты рабочими и солдатами. Было несколько мрачно, но за возбужденным гулом живо чувствовалась жажда борьбы и уверенность в победе. Я делаю доклад и настойчиво подчеркиваю, что вся полнота власти должна принадлежать Совету, что при создавшемся положении, может быть, и нужен орган с диктаторскими полномочиями, но это должен быть орган Совета, и последний вправе отклонить любую кандидатуру.
Оглашается список. Набившие всем оскомину фамилии эсеров – Диденко, Максимовича, Зайцева и некоторых других вызывают бурю протеста. Голосование они исключаются. Их не поддерживают и эсеровски настроенные депутаты Совета.
– Вот мнение саратовских рабочих и солдат! – насмешливо говорю я побледневшему Понтрягину.
Он нервно просит слова и говорит истерично и глупо. Грозит, что офицеры откажутся от командирования солдат, если на Саратов нападет Каледин, орудовавший тогда на Дону и уже наседавший на Царицын, откажутся, если не передадут теперь в их руки диктатуру…
Эта глупая и гнусная выходка вызывает ураган негодования. В уши незваных диктаторов хлещут острые выкрики.
– Долой предателей!..
– Стащить с трибуны!..
– Товарищи рабочие и вы, товарищи солдаты, – обратился я, – скажите нам и себе, открыто и смело, сможем ли мы собственными силами, без помощи этих господ (жест в сторону офицеров) отстоять революцию от черных банд, надвигающихся на Саратов? – В ответ несутся бурные крики:
– Отстоим!
– Справимся сами!
– Долой изменников!..
Меньшевики и эсеры, истерически выкрикивая, что они совсем выходят из мятежного Саратовского Совета, покидают зал консерватории под возмущенные крики и недвусмысленные угрозы рабочих и солдат.
Было около трех часов ночи. Мы спешим в здание исполкома.
Спешно открывается заседание Исполкома.
Только что донесли, что из Военного городка по направлению к Городской думе прошли в боевом порядке с винтовками и пулеметами юнкера.
Нужно немедленно организовать охрану здания Исполкома. Выработать план действий, распределить работу.
Заседание Исполкома затянулось до утра. Решено было немедленно объявить о переходе всей власти к Совету. Сместить губернского комиссара Топуридзе и назначить своего комиссара – большевика Лебедева, разоружить ненадежные части милиции, заменив их дружинниками из рабочих, захватить телеграфную и телефонную станцию… Привести в боевую готовность все преданные нам части гарнизона и вооружить возможно больше рабочих.
Днем 27 октября (9 ноября) острых столкновений не было. И мы, и наши противники, готовились и собирали свои силы. Мы устроили митинги на фабриках, заводах и воинских частях, призывая всех к спокойствию, выдержке и боевой готовности.
Юнкера, являвшиеся главной боевой силой наших противников, расставили караулы в ближайших к зданию Думы кварталах и заняли отрядами некоторые дома… Попробовали они захватить одну из батарей, но солдаты-артиллеристы орудий не дали.
Вечером начались первые столкновения. Думские юнкера, студенты и гимназисты стали арестовывать советских работников, наших разведчиков и даже захватывать отдельных зазевавшихся солдат, отнимая у них оружие.
Поздно вечером нам сообщили, что думскими юнкерами под предводительством Диденко была захвачена одна из небольших казарм, причем из склада ее они вывезли несколько сот винтовок и много патронов. На улицах близ Думы юнкера стали возводить баррикады и рыть траншеи.
Больше мешкать было нельзя. Мы решили действовать…
Утром 28 октября (10 ноября) войскам и вооруженным рабочим было приказано оцепить район Городской думы. Наша артиллерия заняла указанные ей позиции и направила орудия на здание Думы.
Поставленная нашим войскам задача к полудню была уже выполнена. Думская «армия» тоже закончила свои приготовления: возвела довольно жалкие баррикады. Установила пулеметы на колокольне соседней с Думой церкви.
– Потребуем, товарищи, от наших нелепых мятежников добровольной сдачи. Они теперь сами видят. Что дело пахнет не игрой и не шуткой! – предложил я в президиуме Исполкома.
Предложение было принято. Я стал вести по телефоны переговоры с лидером контрреволюционных мятежников. Они, казалось, с радостью ухватились за возможность мирной ликвидации собственной авантюры, но скоро я понял, что они только стараются как можно дольше затянуть «собеседование», рассчитывая, очевидно, на помощь вызванных ими казаков.
Делегация, наконец, явилась. В состав ее входило 7 человек: эсеры А. Минин, Тугаринов, и Телегин, меньшевики П. Васильев и Белавинский, председатель судебной палаты Н. Мясоедов и от штаба – довольно толковый офицер эсер Друшляков.
Мы предложили им для подписи следующие условия
1. Полная сдача оружия с гарантией личной неприкосновенности всех сдавших оружие.
2. Роспуск военных организаций. Штаба и комитета при Думе.
3. Никаких противодействий мерам и распоряжениям Совета.
4. Спокойная организация работы городского самоуправления.
5. Немедленная отмена всех постановлений созданного Думой так называемого «Комитета защиты революции», городского самоуправления и губернского комиссара и призыв населения всей губернии к спокойствию и работе во всех учреждениях.
Эти условия, наскоро набросанные тов. Антоновым и нами, предварительно почти не обсуждавшиеся, являлись необыкновенно умеренными. Тем не менее, лидер эсеров А. Минин нудно-раздраженно скрипучим голосом стал оспаривать их и выставлять свои.
– Вы должны понять, наконец, – резко прервал я его, – что дальнейшая проволочка времени крайне опасна. Наши требования являются ультиматумом и должны быть приняты немедленно без всяких разглагольствований.
В это время входит наш главком Щербаков и резко заявляет, что думский штаб открыл военные действия.
– На Валовой улице стрельба. Есть раненые. Я вынужден буду немедленно обстрелять Думу артиллерийским огнем. Если стрельба не прекратится.
Делегаты побледнели и засуетились. Просят дать им возможность переговорить со штабом по телефону.
Мы покидаем их. Через десять минут заседание возобновляется. Друшляков, Мясоедов и Белавинский без дальнейших колебаний подписывают предложенные условия. Минин заявляет, что он вынужден подписать условия, но лично не согласен с тремя последними пунктами и, подписав их, сделает оговорку, а затем выйдет из числа гласных Думы. Такую же оговорку делают и остальные три делегата…
Для сообщения подписанных условий и организации сдачи оружия в Думу вместе с возвращавшейся делегацией отправился тов. Антонов и еще двое наших товарищей.
Но едва ушла делегация, как раздался телефонный звонок. Я взял трубку.
– Дума требует, чтобы делегация немедленно вернулась назад. Получена телеграмма, что Керенский взял Петроград. Мы решили держаться до утра и не подписывать никаких соглашений.
Я узнал голос Понтрягина. Эти дурачки, очевидно, забыли, что телеграф в наших руках и по-детски хотят одурачить нас.
– Перестаньте говорить глупости. Соглашение уже подписано. Если вы не сошли окончательно с ума, немедленно, не теряя минуты, выполняйте принятые условия. Иначе вам же будет хуже! – резко кричу я.
Было уже темно. Надвигалась ночь со всем своими тревогами и недоверчивостью. Солдаты нервничали и инстинктивно опасались обмана. Прошло около часа, а из Думы не было никаких вестей.
Снова звоню по телефону. На этот раз подходит Диденко.
– Кончили или нет разговоры?
– Нет. Обсуждение продолжается.
– Но ведь это же – сплошное безумие! Кончайте немедленно или пошлите к телефону тов. Антонова.
Через несколько минут к телефону подошел Антонов.
– Каковы результаты?
– Большинство Думы согласилось на предложенные условия.
– Тогда немедленно сообщи об этом нашим войскам и призови их к спокойствию. Они страшно нервничают.
Через несколько минут мне донесли, что когда тов. Антонов был уже около наших цепей, сзади раздались крики «Ура», за которыми последовали ружейные залпы.
Кто-то сделал свое дело. Бой начался.
Я предложил Щербакову открыть по Думе огонь.
Глубокая ночь. Канонада то затихает, то снова оживает.
Наконец явились парламентеры: Понтрягин, старик Мясоедов и меньшевик Боярский, называвший себя почему-то интернационалистом. Я объявил им, что наши условия остаются в силе, за исключением первого пункта: все военные, принимавшие участив в мятеже, и наиболее ненавистные массам вожаки контрреволюции должны быть временно задержаны. Это необходимо и в интересах их личной безопасности.
С этим новым условием после некоторых пререканий парламентеры согласились.
Нами был отдан приказ прекратить обстрел Думы, но это нелегко было сделать. Рабочие, особенно солдаты, были крайне раздражены сопротивлением, систематическими обманами, бессонной ночью и теми жертвами, правда, немногочисленными, которые они понесли.
На московской улице стрельба прекратилась. Но продолжали бухать орудия с Соколовой горы. Я поехал туда. Там солдаты раздражены были еще больше.
– Прекратить стрельбу! – потребовал я.
– А они прекращают?.. Посмотрите, товарищ Васильев, что там делается: они стреляют с церкви!
Солдаты очень неохотно, но согласились, наконец, ждать сдачи. С нашей стороны стрельба была прекращена и здесь.
Я возвратился к окружному суду. Там среди солдат находился уже парламентер из Думы – начальник школы прапорщиков полковник Чесноков. Солдаты нещадно ругали его и грозили перебить всех юнкеров и офицеров.
Я опять взял слово с солдат показать свою революционную выдержку и не трогать безоружных, предупреждая, что сам отправляюсь в Думу и выведу осажденных.
Идти вместе со мной вызвалось человек пять: Плаксин, Марциновский, Букин и еще кто-то.
Мы пошли по Царицинской улице. Полковник Чесноков держал в руках самодельный белый флаг. Свернули на Московскую.
Я направился прямо в думский зал.
Дух уныния и трепетного страха носился над переполненным залом. На председательском месте сидел известный лидер местных меньшевиков Д. Чертков. Лицо у него казалось зелено-бледным.
Чертков глухим голосом, которому он тщетно старается придать спокойствие и торжественность, провозглашает:
– Непрерывное заседание Думы продолжается… Слово предоставляется представителю большевиков.
– Я думаю, что можно было бы смело обойтись без этих церемоний и комедий, – резко обрываю я. – Надеюсь, господа, что теперь-то вы понимаете всю серьезность и опасность вашего положения. У вас есть лишь одна возможность спастись, – это немедленная и безусловная сдача.
– А можете вы гарантировать нам личную безопасность? – спросил меня меньшевик Майзель.
– Вчера мог бы, сегодня, откровенно говорю, не могу. Солдаты слишком озлоблены против вас. Обещаю лишь следующее: я сделаю все, чтобы предупредить расправу; я пойду впереди вас. Если будут стрелять в вас, то убьют прежде всего меня. Солдаты меня знают и, думаю, не сделают этого.
По залу пронесся вздох облегчения. Все послушно и быстро стали спускаться вниз. Юнкера и офицеры тотчас построились в ряды, а за ними столпилось остальное воинство.
Процессия выстроилась, я стал впереди, кто-то поднял белый флаг, и мы двинулись по Московской улице.
Навстречу нам из ближайших улиц и дворов высыпали с винтовками в руках рабочие и солдаты.
Пленных бранили, им угрожали, но ни одного серьезного насилия произведено не было.

категория: Воспоминания / печать / rss комментариев

рейтинг: 0 / оценить статью:

Коментарии:

 
Использование материалов сайта,
только с разрешения правообладателя © Old-Saratov.ru
Яндекс.Метрика
Rambler's Top100